Бог оправданий

Пролог

Мое время подходит к концу. Может, я обращусь к Богу или к Будде, или к другим высшим силам, но, знаете, даже в моем возрасте мне трудно верить в рай или ад.

Я не атеист, надо сказать. Совсем напротив. Я верю в бога нашей деревни. Но не могу заставить себя поверить во все остальное.

Наш бог — он единственный. Что сделали для нас Провидение, Будда? А наш бог, с другой стороны, видит все и по всем счетам рассчитывается. Все долги разбирает здесь, в этом мире. В рай или ад всегда верили слабые. Я ни в коем случае не оскорбляю. Нет ни одного человека, лишенного слабостей. Наверное, если так посмотреть, каждый желает верить.

Когда случается что-то плохое, когда друзья и семья оказываются в беде, легко пообещать себе поймать виновных любой ценой. Но мы ведь всего лишь люди — у наших сил есть пределы. Иногда человек ждет и ждет, проходят годы, а виновных так и не находят. Возможно, так они просто успокаивают себя: пусть кто-то и ускользнет от расплаты в этой жизни, в следующей он непременно получит свое от владыки Эммы — буддийского повелителя ада.

Равным образом я уверен, что есть люди, которые всю жизнь делали только добрые дела, не совершили ни одного плохого поступка, но на грани смерти оглядываются назад и понимают, что ничего хорошего от жизни не получили. Они верят, что будут вознаграждены в раю за то, чего лишили себя, и находят в этой вере покой, чтобы уйти.

Но мы не знаем, что происходит с нами после смерти. А бог нашей деревни дает о себе знать при жизни.

Много лет назад мой отец руководил собственной компанией. Он начинал с нуля и развил дело своими руками, но когда компания добилась больших успехов, его секретарша сбежала со всеми деньгами. Каждый день он, злой и расстроенный, ходил в полицейский участок и спрашивал, нашли ли ее. Но ничего не прояснялось. Мне было невыносимо смотреть, как он изо дня в день увядал.

Однажды из полиции позвонили и сообщили, что секретаршу поймали. Вроде как ее нашли в бамбуковых зарослях на земле, принадлежавшей моему отцу. Он пошел в участок. Поверить не мог, что она пряталась там все это время. Но спросить сам не смог: женщина умерла. На допросе она вдруг упала в обморок от боли. Из того что я понял, провели вскрытие. Подумали, она могла принять какой-то яд, когда выхода не осталось. При вскрытии, однако, выяснилось, что ее желудок был набит кусками чистого золота, прямо до самого горла. Все золото достали, и оказалось, что его стоимость в точности равна сумме, которую она украла у моего отца. Подобных случаев было предостаточно.

Например, жила одна очень благочестивая женщина, невероятно добродушная, но детей иметь не могла. Она работала служанкой в одной усадьбе. И души не чаяла в ребенке той семьи, относилась к мальчишке как собственному сыну.

К сожалению, хозяйка дома скончалась, а новая жена хозяина и пасынок были ужасными и жестокими людьми. Они неустанно издевались над сыном первой жены, потому как были недовольны, что именно он унаследует усадьбу отца.

Служанка пыталась утешить мальчика, но в конце концов ребенок свел счеты с жизнью. Его отец заработал свое состояние на продаже хлопкового текстиля, и этим же текстилем…

Благочестивая женщина оплакивала мальчика, будто лишилась собственного сына. Довольно скоро, однако, она была благословлена ребенком, хотя уже давным-давно оставила все надежды. Она взяла отпуск, когда подошел срок. Но в самый первый день ее отпуска мачеху и пасынка внезапно вырвало большим количеством нитей хлопка, и они умерли. Вместе с тем ребенок, которого родила служанка, оказался мальчиком. И родился он с красным родимым пятном, опоясывающим шею.

Взамен рая и ада бог нашей деревни сводит все счеты, и за добро, и за зло. Я тоже не раз попадал под раздачу милости нашего бога. Как именно, спрашиваете? Ну, об этом я, пожалуй, рассказывать не стану.

1

Вереница жизнерадостных бледно-синих и белых фонарей тянулась между телефонными столбами по обе стороны рыночной улицы.

У того, кто вешал их, руки явно росли не из того места. Некоторые ряды переплетались, другие висели так высоко, что при каждом раскачивании казалось, будто они вот-вот заденут линии электропередачи. Откуда-то издалека доносились барабаны тайко и фестивальная музыка, приглушенные, как под водой.

— Катагиси, нам повезло! Кажется, сегодня у них проводится какой-то фестиваль, — счастливо сказала Мияки.

— Мы приехали сюда работать, а не веселиться.

Давненько мы не болтали по пустякам. Передача обязанностей в бывшем подразделении Мияки, судя по всему, проходила гладко, но она не вдавалась в детали и говорила, что должна соблюдать конфиденциальность. Видимо, это что-то слишком большое для глаз и ушей приземленного работничка вроде меня. Понятия не имею, из какого подразделения она перевелась, но лучше, наверное, не задавать слишком много вопросов.

— Только я почему-то не вижу ларьков и киосков. А ты? — произнесла Мияки, оглядывая улицу.

Временами она и правда выглядит как ребенок. Было трудно поверить в ее впечатляющее резюме.

Как Мияки и заметила, атмосфера казалась странно сдержанной. Ни у кого не чувствовалось праздничного настроения — ни у старика, расставлявшего кожаную обувь на пыльной витрине, ни у женщины, курившей у входа в магазин тканей для кимоно.

— Может, фестиваль пройдет не сегодня, а сейчас они просто готовятся.

— Но я слышу фестивальную музыку.

Я пожал плечами. Музыка по-прежнему играла где-то далеко, но, кажется, постепенно становилась громче и громче.

— У вас сегодня проводится фестиваль, да? — спросила Мияки у владелицы ближайшей лавки, делая вид, что разглядывает маленькие безделушки и брелоки. Брелоки были в форме перцев или собачек инухарико.

— Похоже на то. Неожиданно, конечно.

Пожилая женщина носила вязаную накидку на плечах. Она улыбнулась.

— У вас тут лавка, а вы не знаете про фестиваль? Вы недавно переехали сюда?

— Нет, что вы, наша семья тут уже третье поколение, — очень спокойно ответила женщина.

Мияки вежливо улыбнулась, чтобы скрыть недоумение.

— В этой деревне часто проводятся фестивали ни с того ни с сего?

— Именно так. Когда слышишь музыку, это знак, что настало время фестиваля. Мы быстро расчищаем улицы для микоси, а потом вешаем одни лишь фонарики, чтобы быть готовыми, когда они придут.

Мияки повернулась ко мне за помощью. Но это не по моей части. Я жестом подбородка указал уйти. Мияки резко прервала разговор и медленно побрела ко мне.

— Что тут происходит, как думаешь?.. Может, они проводят фестиваль вместе с соседней деревней? Если сами жители не знают, откуда музыка?

— Как знать? Это может быть какой-нибудь местный обычай. Возможно, священнослужители или кто угодно на горе вдруг начинают наигрывать фестивальную музыку перед тем, как нести микоси, и если жители успевают подготовиться, это, мол, к счастью.

— Это был бы очень странный фестиваль, но без странностей, похоже, никуда…

Мияки наклонила голову и посмотрела на висящие над головой фонарики, красочные, как леденцы. Похоже, их так криво повесили вовсе не из-за неумелых рук. Просто вешать начали в спешке, когда заиграла фестивальная музыка.

— Фестиваль сам по себе странен. Но страннее всего то, что он, кажется, не связан с местными богами.

— И правда не связан…

Под синими с белым фонариками находился книжный магазин, его название было напечатано выцветшими белыми словами на зеленом навесе. Внутри магазина висела маленькая записка, затерявшаяся среди объявлений о поступлении книг-призеров и о днях закрытия на инвентаризацию. Она была написана на крупнозернистой бумаге, и почерк, скорее всего, принадлежал владельцу.

«Не воруйте. Вы можете думать, что одни, но кое-кто всегда наблюдает. Бог покарает за злые деяния».

Подобные изречения редки в наши дни. Даже дети, думаю, просто хмыкнут в ответ. Но то, что такая записка висела в книжном магазине в этой деревне, вселяло ледяной ужас. В конце концов, почитаемый здесь бог, как говорили, заменял собой рай и ад, вознаграждая незамеченное добро и наказывая тайное зло.

— Секретарша скрывается от правосудия с деньгами компании, потом умирает, а ее желудок полон золота. Мачеха и пасынок доводят мальчика до самоубийства, потом их рвет хлопком, и они умирают. Несчастный ребенок перерождается сыном бездетной женщины, которая безумно любила его как собственного… и все это дело рук местного бога, как говорят.

— В этих историях есть что-то от поучительных бабушкиных сказок.

— Да уж, — сухо посмеялась Мияки. — Но многие, думаю, будут только благодарны за такого бога. Зачем кому-то обращаться к нам и просить расследовать этот случай?

— Не знаю, но обращение было, вот мы и приехали.

За веерообразной аркой у входа на рыночную улицу тянулся ряд разрозненных забегаловок и ресторанов, хозяева которых, видимо, жили на втором этаже, а дальше дорога вела прямо в жилую зону. По идее, связавшийся с нами человек жил где-то там. Я зашагал быстрее, побуждая Мияки также ускориться.

***

Все-таки попалась одна лавка, где фонарики начали гаснуть. Это была обычная старая передвижная тележка с небольшим навесом, на ней были разложены ряды фестивальных масок. Владельца нигде не видно, и отжившие свое маски кота и волка были накрыты слоем пыли. Эту тележку, наверное, тоже выкатили в спешке, когда заиграла фестивальная музыка. Я уставился на пустующее место и вообразил, что местный бог мог бы испарить того, кто тянет тележку. Пришлось отвернуться.

Дальше по дороге я заметил старинный дом, почти похороненный за рядами камелий. Ветви сливового дерева простирались с территории дома до самой дороги, будто ловушка.

— Только недалекие не обрезают сливовые деревья… — пробормотал я, звоня в дверь.

Лишь после второго звонка встретить нас вышли бледный, худощавый и слишком уж ухоженный на вид молодой человек, примерно студенческого возраста, а также робко державшаяся супружеская пара. Внутри это был родовой дом в японском стиле, набитый бесчисленными ухищрениями, вроде обоев с цветочным принтом и импортной мебели, которые, казалось, были призваны придать интерьеру более современный вид. В целом дом производил впечатление уюта и тесноты. Нас провели к небольшому опрятному столу, окруженному стульями, — мы будто оказались на собрании в семейном кругу. В этот момент, правда, вся гостиная ощущалась как-то затхло и мрачно.

Они назвали свою фамилию, Томои, и объяснили, что у них есть какие-то дальние родственники, которые трудятся на работе, похожей на нашу, и что именно через эту связь на нас и вышли.

— Я подумал, мы должны хотя бы попытаться что-то сделать, прежде чем старейшины деревни узнают… — сказал глава семьи, его лицо было бледным.

— Раз вы знаете, чем мы занимаемся, то предположу, что в этом деле полиция не поможет.

Единственный сын семьи, по непонятной причине сидевший в конце стола, испуганно кивнул.

— Расскажете нам, что происходит?

Вместо ответа хозяйка дома встала.

Ножки ее стула протяжно заскребли, скользя по потертому полу. Женщина исчезла во тьме одной из комнат в глубине. Мы молчали, ожидая ее возвращения. Я слышал стук стула.

— Рё, перестань.

Молодой человек вздрогнул, когда отец успокоил его. Я посмотрел под стол, догадавшись, что стучал не стул, а колено молодого человека. Его нога до сих пор подрагивала.

Женщина вернулась с чем-то продолговатым, завернутым в газетную бумагу. Я сразу подумал о том, как продавец овощей в этой маленькой деревне заворачивает в газету белую редьку — дайкон. Но вещь выглядела слишком тонкой и мягкой для редьки. Верхняя половина безвольно свешивалась через плечо женщины. Она положила сверток на стол с мрачным выражением лица. Вещь казалась мягкой, но все же издала тихий стук, как дно чашки, когда ею слегка ударяют о твердую поверхность.

— Это может потрясти вас. Или нет. Полагаю, вы привыкли к такому. Но я бы хотел, чтобы вы взглянули.

Женщина снова села, и глава семейства Томои взялся за конец скотча, удерживающего газету.

Мы с Мияки кивнули, а молодой человек, которого звали Рё, зажмурился. Газетная обертка снялась с сухим шуршанием. В самой статье говорилось про какой-то поджог. Из-под параграфов выглянул неяркий телесный цвет. Я увидел большие поры и свежий фиолетовый синяк в месте сгиба. Мияки склонилась над столом.

— Это… рука?

На газете лежала человеческая рука. Судя по толщине и жесткости мускулатуры, скорее всего, она принадлежала худому взрослому мужчине. Выглядело все так, будто ее аккуратно отрезали в районе плеча. Пять белых ногтей были подровнены и имели прямоугольную форму. Рё, готовый разрыдаться, заговорил:

— Позавчера на пути в школу я нашел это свисающим с изгороди на нашем дворе…

— Чей-то злой розыгрыш, наверное? Только… это ведь не подделка, да? — беспокойно спросила Мияки. Никакая подделка, какой бы искусной она ни была, не могла быть настолько натуралистичной.

— Извините, а чья это рука?.. — спросил я.

Томои, качая головой, ответил:

— Я не знаю, чья она, или кто притащил ее сюда. Люди умалчивают о подобных случаях, но в этой деревне они то и дело происходят.

— И вы хотите, чтобы мы выяснили причину?

— Прошу вас, обязательно выясните! — крикнул Рё, внезапно вскочивший со стула. — Если жители деревни узнают об этом, мне конец. Или хуже… если он узнает…

Молодой человек крепко схватился за мои плечи. Он был удивительно силен, хотя откуда эта сила бралась — для меня загадка.

— Успокойтесь. Что вы подразумеваете под «он»? — произнес я, пытаясь совладать с собственной мукой от таких поворотов. Прошло уже много времени с того момента, когда ко мне обращались за поддержкой.

К счастью, вмешалась Мияки.

— «Он» — в смысле местный бог?

Заставив себя снова сесть, Рё кивнул, его губы дрожали. Хозяйка дома положила руки на плечи испуганного сына.

— Мы слышали, местный бог наказывает за пока еще неизвестные грехи. Если это правда, почему бы просто не оставить все как есть и дать богу разобраться с ситуацией?..

— Боюсь, все не так просто, — покачал головой глава семейства Томои. — Если виновник есть, может, дело и решится таким способом. Но в таких необъяснимых инцидентах…

Вдруг послышалась фестивальная музыка, прервав Томои. Она была очень громкой, словно бы играла у самого уха. Все семейство Томои содрогнулось. Барабаны тайко, взмывающие флейты и разноголосый звон колокольчиков рождали насыщенную, напряженную мелодию.

— Лучше сами посмотрите… Просто выгляните на улицу, — сказала женщина, не поднимая головы.

Мы с Мияки переглянулись, встали и вышли из гостиной.

Пока шли по темному коридору, музыка продолжала играть. Гул был таким громким, что казалось, запись проигрывалась из самих стен. Мы надевали обувь в прихожей, и тогда я отметил кое-что странное в музыке.

Она состояла только из бурных инструментов, ни одного человеческого голоса слышно не было.

Мияки открыла дверь, и мы вместе вышли. На живой изгороди нет цветков. Сочная зелень прижималась друг к другу. Я наклонился над изгородью как раз вовремя, чтобы через ветви сливы разглядеть улицу, по которой несли микоси. Мы с Мияки резко вздохнули.

Микоси, величественно украшенный золотыми фигурами и декоративными красными шнурами, несли на плечах не люди в хаппи, как это обычно бывает. Его держали таинственные человекоподобные фигуры в простых белых кимоно и головных саванах, похожих на погребальные одеяния.

Фигуры не должны ничего видеть, ведь в закрывающих их лица саванах нет вырезов для глаз. Но они несли микоси вперед нога в ногу и с невероятной скоростью. Я не видел тех, кто играл бы музыку, но с приближением фигур, несущих паланкин, оглушительный шум становился все громче.

— Что это? Они хотя бы люди?.. — прошептала застигнутая врасплох Мияки.

— Не думаю…

Священный паланкин пронесли по жилой улице фигуры в погребальных одеяниях, направляясь к рынку.

Тут мне в голову пришла мысль. Что, если это не микоси несут, потому что проводят фестиваль, а наоборот — фестиваль проводят, потому что его несут? Потому что непонятное и гнетущее спускается в мир смертных? Что, если жители деревни на рынке, когда слышат музыку, которая оповещает о приближении процессии, в спешке устраивают это жалкое подобие фестиваля? Чтобы убедить себя, будто к ним идет нечто священное, а не зловещее и непостижимое.

Сначала я подумал, что местный бог кармической справедливости и эти фигуры с микоси не связаны, но вскоре обратил внимание на связь, какую предпочел бы не замечать. За грехи — наказание. За добро — вознаграждение. Фестиваль — когда слышится музыка. Все это — приписывание смысла и взаимосвязи тому, что непостижимо. Все это — оправдания задним числом.

2

Музыка вдруг прекратилась, будто радио выключили.

— Катагиси, что нам делать теперь? — нахмурившись, спросила Мияки.

— Сходим к храму? У меня появились вопросы об этом боге.

***

Мы сказали семейству Томои, что собираемся расследовать дело, и оставили их дом позади. Я напряг слух, но музыку не слышал. Увядшие ветви сливовых деревьев растянулись по безоблачному голубому небу.

— Что же это такое? — спросила Мияки, пока мы шли по асфальтированной дороге через обширные луга, где лишь изредка попадались дома престарелых и какие-то фабрики. Как и в прошлых делах, эта деревня кажется таким же захолустьем, как и другие.

— Скорее всего, бог деревни…

— А фигуры в белом, несущие микоси? Думаешь, они тоже часть бога?

— Кто их разберет? Микоси и несущие его фигуры кажутся двумя разными сущностями, но, исходя из того, что мы знаем, они могут быть и одним целым. Хотя обычно бог перемещается на нем. В этом же суть священного паланкина.

— Ты на что вообще смотрел, Катагиси? — упрекнула меня Мияки. — Священный паланкин должен венчать феникс или какое-нибудь другое украшение, а у этого паланкина ничего из этого не было.

Я умолк. Над нами возвышались равномерно расставленные опоры, а натянутые между ними линии электропередачи будто обрамляли раскинувшийся вдали лес. Они напомнили мне симэнава — священные веревки из рисовой соломы, обозначающие священное пространство. И те провода, на которые повесили фонарики вдоль рыночной улицы в деревне.

— По крайней мере мы теперь знаем, про что говорила старушка в сувенирной лавке, — сказал я. Мияки повернулась ко мне. — Они не устанавливают даты для фестивалей заранее. Когда услышат музыку, тогда и проводится праздник. А называют это фестивалем, потому что так им проще уложить в голове странных чудищ с паланкином, что спускаются в деревню.

— Ты хочешь сказать, они так рационализируют все для себя?..

Пока мы шли по дороге, я заметил красные ворота тории, захороненные среди темно-зеленой листвы, которая была похожа на дождевые облака. Взобравшись по треснувшим камням и ступив на территорию храма на холме, я удивился простору. Яркий солнечный свет лился сверху. Я быстро осмотрел храм. Территорию окружали дубы, а из развлечений были разве что качели да горка — довольно скромно. Вокруг стояла тишина.

— Не вижу здесь ни одного признака фестиваля… — пробормотала Мияки.

Раздался смех нескольких человек. Повернувшись, я заметил троих в рабочей одежде, собравшихся за небольшим тэмидзуя — павильоном, где посетители совершают омовение перед тем, как зайти в храм. Мужчины курили и непринужденно болтали. Я сомневался, стоит ли говорить с ними, но Мияки уже направилась к ним.

— Простите… Мне казалось, сегодня у вас проводится фестиваль.

Мужчины выглядели растерянными, но вскоре сверкнули дружелюбными ухмылками и вытерли пот полотенцами.

— Похоже, снова пронесли микоси.

— Те, кто не привык к этому, наверняка будут странно коситься.

— Здесь это часто происходит. А вы сами откуда?

Мужчины столпились вокруг бочки. Наверное, сжигали опавшие листья. Они расступились, оставляя место для нас с Мияки. Заглянув внутрь жестяной бочки, я увидел мерцающие красные огни пламени и тоненькие струйки дыма, поднимающиеся от выжженных листьев.

— Токио. Я аспирантка, изучаю фольклор, а приехала сюда для полевых исследований, — объяснилась Мияки без тени стыда.

Как бы я ни завидовал таланту Мияки складно сочинять байки, эта ее ложь, к сожалению, заставила троих мужчин выжидающе уставиться на меня.

— А это мой наставник, доцент в моем институте, — указала она на меня.

— Доцент, и в таком возрасте…

Работники убежденно закивали. Я тихо щелкнул языком.

— Мы приехали сюда, так как услышали про кое-какое интересное местное верование. Что-то про бога, вознаграждающего за добро и наказывающего за зло…

— Уверен, для вас это звучит как сказка. Как та, где говорится про старика, что отдал все шляпы статуям дзидзо.

— Жаль только, наш случай менее трогательный.

Один из мужчин улыбнулся и бросил окурок в бочку. Огонь слегка разгорелся.

— Наш бог немного более строг. От его внимания не ускользнет ни один дурной поступок. А если точнее, бог отправляет процессию, как своего рода внезапную проверку.

Мужчина сверкнул передними зубами, один из которых был сколот.

— Вопрос может показаться странным, но сами вы видели или слышали про какое-нибудь наказание? — спросил я, выловив сигарету у себя и зажав ее между зубов.

Самый молодой из троих наклонил голову.

— Ну, своими глазами я не видел, конечно, но… в тот год, когда мой дед женился, он как-то ночью вышел на улицу, и кто-то вдруг ударил его сзади. Пришлось накладывать четыре шва. Преступника найти не смогли, но немногим позже от младшего брата его жены появилась записка — письмо с извинением, вроде как. Он был против брака. На следующий день его нашли мертвым, повесился на хурме. Мне рассказывали, что в тот же день обломились ветви на дереве хурмы возле дома деда.

— И что, преступником в самом деле оказался младший брат? — спросила Мияки нарочито будничным тоном.

Мужчина энергично закивал.

— Если так посчитал бог, значит, это точно должен был быть он!

Остальные двое вроде бы согласились с ним. Я стряхнул пепел в бочку, и меня слегка пробрало. Доказательств, что тот парень правда был преступником, нет, но жители деревни не сомневались в его вине. Но что, если он просто случайно оказался козлом отпущения, жертвой, которая всех успокоит?

— Веселитесь? — вдруг раздался голос сверху.

Подняв голову, я увидел лестницу — обычные бревна, вмурованные в землю, — ведущую вверх по склону в лес. К нам спускался мужчина средних лет. Работники тут же выпрямились. Я сам выбросил сигарету в бочку.

— Я — главный жрец этого храма.

На лице мужчины появилась нежная улыбка. Одетый в пиджак верблюжьего цвета поверх фланелевой рубашки, он не выглядел таким уж властным, но, судя по реакции троих работников, сказал правду. Прежде чем мы успели объясниться, мужчины в рабочей одежде, запинаясь, сами рассказали, что мы — важные университетские шишки из Токио, приехавшие для исследований. Жрец улыбнулся, повернулся к нам спиной и пошел обратно по лестнице, будто призывая нас следовать за ним.

***

Если внизу все было залито естественным светом, то узкая тропа, извивавшаяся вглубь леса, под покровом листвы тонула в полумраке. Ступеньки, выглядывающие из грязи, также были сгнившими и, казалось, могли сломаться, если сильно надавить.

— Микоси спускается в деревню по этому пути… — дружелюбно сказал жрец, не оборачиваясь.

— Насчет микоси… — решился я. — Его носят жители?

Жрец, чьи волосы поредели, лишь слегка качнул головой.

— Те работники, кого мы встретили ранее, считают, что бог использует эти процессии, чтобы проверять жителей деревни, — наконец заговорила Мияки. Похоже, молчание вызывало у нее дискомфорт.

Жрец тихо хихикнул в ответ, его смех смешался с шепотом деревьев.

— Люди здесь имеют ряд заблуждений насчет нашего бога. Впрочем, может, такова участь богов — от них всегда ждут большего, чем они способны дать.

Жрец остановился и устремил взгляд на деревья. Среди темной листвы я разглядел старое хранилище с облупившейся белой краской.

— Наш бог изначально не был настолько важным. Давным-давно жители ходили в намного более крупный и далекий храм, с проблемами гораздо серьезнее. А молиться этому богу приходили, только когда теряли что-то.

Морщины вокруг глаз жреца стали более выраженными.

— Когда теряли что-то?..

— Да. Они молили, чтобы потерянное вернулось к ним. Ничего особенно удивительного. Хотя, как ни странно, говорили, что потерянные вещи находились чуть ли не сразу после молитвы. Видите вон то хранилище?

Дверь в здание была приоткрыта.

— Микоси выходит оттуда, проходит через деревню и возвращается. Все как должно быть, все на своих местах — такая молитва, когда-то наполненная смыслом.

Хранилище выглядело как зияющий рот: внутри была полная темнота.

— Так как же бог, что находит потерянное, обрел достаточно могущества, чтобы раздавать наказания за грехи?

Мияки уставилась на здание, ее взгляд, казалось, был прикован к чему-то, что находилось внутри.

— Хороший вопрос… Насколько я слышал, бог начал неуклонно меняться примерно в период войны.

— Мировой войны? Какой именно, первой? Второй? Третьей?

— Уже была третья? — съязвил я.

На лице Мияки отразилось внезапное осознание. Жрец не смог сдержаться и засмеялся. Он прокашлялся.

— Второй. Вы, думаю, уже знаете об этом, но в то время всю здешнюю молодежь забрали в солдаты. С виду жители праздновали их отъезд. На благо страны, как-никак. Но, как родители, они надеялись на одно — чтобы их дети вернулись невредимыми. Поэтому они начали регулярно ходить в этот храм и молить бога, что возвращает потерянные сокровища, вернуть отнятых у них детей.

А что потом? Пытаясь отвечать на молитвы жителей, бог, который когда-то умел лишь возвращать утраченные вещи на их место, превратился в нечто столь возвышенное, что теперь ему по силам даже уравновешивать кармические весы?

— Что случилось с теми, кого забрали в солдаты?..

— Вернулись. Все до единого.

Мы с Мияки вздохнули.

— Это… это невероятно…

Вокруг слышно было только шелест листьев. Хотя солнце светило ярко, легкий ветерок холодил шею. Жрец на мгновение замешкался, будто прокручивал слова на языке, но сказать все-таки решился:

— Поначалу жители радовались. Но довольно скоро родители один за другим настаивали: «Нет, это не мой сын». Немногим позже сомнения распространились.

Ветерок стих, и воцарилась тишина.

— Люди снова заполонили храм. Они требовали: «Кого вы послали ко мне? Он лишь похож на моего сына. Верните мне моего настоящего ребенка». — Жрец повернулся к нам и грустно улыбнулся. — Жители приняли решение. Они согласились вернуть сыновей к храму. Сыновья, вернувшиеся с войны, даже не сопротивлялись. Они без единого возражения поднялись по этому же узкому пути.

— И что тогда случилось?..

В этот момент я услышал перезвон колоколов, и настолько он был громким, что, казалось, раздавался прямо у барабанных перепонок.

С невероятной скоростью паланкин взбирался по лестнице, по которой мы прошли только что. Вокруг него стояли ор сумасшедшей фестивальной музыки и какофония колоколов. Но не звучало ни одного голоса. Ни слова не было произнесено. Существа в белых одеждах, чьи лица скрывали саваны, молча несли микоси без символов в сторону хранилища. Мияки и я расступились, встав по бокам тропы, чтобы пропустить проходящую процессию. Поднялся ветер, из-за чего саваны носильщиков паланкина затрепетали. Их плотно сжатые губы были усеяны тонкими шрамами, как порезы от меча.

Фестивальная музыка резко прекратилась, и процессия исчезла без следа. Мы с Мияки замерли от потрясения, как и рядом стоявший главный жрец.

— Наверное, вот как молодые люди деревни несли когда-то микоси, — прошептал он тихо.

Мияки глянула на меня. Еще одно объяснение, очередная попытка придать всему смысл. Но если это было правдой, если именно так молодые люди деревни несли когда-то микоси, то эти фигуры — должно быть, местные жители. Значит, в белых одеяниях, скорее всего, были те самые солдаты, которых вернули с войны через храм.

— Выходит, вернувшиеся к храму люди — это те, кто теперь несет микоси? — спросила Мияки, но жрец не смог ответить однозначно.

— Я не уверен. Но примерно в ту пору начали распространяться слухи о непостижимых событиях в деревне. Правда, это были лишь слухи. Говорили, что все всегда решалось в пределах деревни…

Я вспомнил напуганных членов семьи Томои. Что делали местные жители, когда происходили эти непостижимые события? Само собой, пытались найти объяснение. Но если их бог оправданий сам разбирался со всем, почему они так боялись? Может, это не бог. Может, сами жители деревни приходили к какому-то взаимному пониманию. Негласно решали, на кого возложить вину.

— Катагиси, давай вернемся к семейству Томои.

Я кивнул. Проглотив микоси и мужчин в погребальных одеяниях, хранилище захлопнуло дверь. Возможно, это было испытание бога. Или хуже — форма мести. Его способ сказать: «Я вернул вам то, о чем вы просили, а вы все равно несчастны. Тогда покажите мне пример. Покажите, как вы сделаете все правильно».

3

К тому времени как мы покинули храм и направились обратно в деревню, солнце уже начало садиться, свет с запада отражался от ставней магазинов. Фонарики, висевшие опасно близко к линиям электропередачи, убрали.

Наверное, если бы фонарики оставили, это значило бы, что фестиваль еще не закончен, и что тот странный микоси появится снова.

Я отмахнулся от этой глупой мысли, и мы с Мияки продолжили путь по рыночной улице. Старик, обувщик, как раз закрывал ставни чем-то, что выглядело как длинная кочерга. Он мельком оглянулся и увидел нас.

— Разобрались?

— Что? — произнес я невольно низким голосом.

Мужчина улыбнулся и повторил вопрос, словно говорил страждущему посетителю, что магазин закрывается.

— Вы разобрались? Время почти пришло.

Мияки покачала головой, предупреждая меня, чтобы не вмешивался. Старик полностью опустил ставни, его слабая улыбка угасала. Пара красных фонарей, висевших у входа в старую закусочную, замерцала, и от этого заведение показалось еще тоскливее, чем в темноте. Мы с Мияки поспешили уйти. Тележка с масками на краю дороги уже исчезла.

Мы вошли в жилой район, и с каждым нашим шагом в домах позади нас зажигался свет, будто по сговору. Наконец, в поле зрения попала неухоженная живая изгородь и ветви сливового дерева, выходящие на дорогу. Толстые ветви уже уронили свои цветки и листья. Внизу стояла женщина с метлой.

— А вы знаете тутошних жильцов? — спросила женщина тем слишком уж непринужденным тоном, типичным для таких малонаселенных мест. Обычно меня раздражало подобное отношение, но после странных загадок от обувщика это ощущалось почти как свежий глоток воздуха.

— В каком-то смысле…

— Как думаете, они обрежут эти ветви? Мне-то не мешает, ведь я невысокого роста, но мой внук каждое утро чуть ли не бьется о них по дороге на работу.

— Это и правда очень опасно. Я дам им знать, — отозвалась Мияки, после чего положила руку на калитку, ведущую в сад.

Тогда женщина забормотала под нос, поудобнее перехватив метлу.

— Кто ж все-таки отрежет? Кто-нибудь из семьи? Или один из вас? Хотя какая разница…

— Я обязательно сообщу им, чтобы обрезали ветви.

— О, нет, я говорю не про ветви, — помахала женщина рукой. Ее лицо стало бесстрастным. — Вы разобрались? Время почти пришло.

Мияки одернула руку от потрясения. Я уставился на женщину. Ее губы вытянулись трубочкой, потом разошлись, беззвучно формируя: «Рука».

***

Мы влетели в дом семейства Томои, будто сбегая, и с хлопком закрыли за собой дверь.

— Катагиси, как считаешь, под «разобрались» они имеют в виду…

— Объяснение для руки? Да, думаю, так и есть.

Выражение лица Мияки сделалось обеспокоенным. Переведя дыхание в прихожей, я посмотрел наверх и заметил Рё, единственного сына семьи Томои, который уставился на нас с лестницы, ведущей на второй этаж. Он, казалось, уловил что-то в нашем поведении, потому как вихрем взлетел обратно по лестнице, почти бесшумно.

— Рё, хотя бы поздоровайся! — крикнула выглянувшая из темной гостиной хозяйка дома в сторону лестницы. Ответа не последовало. Она нахмурилась и поклонилась нам, после чего наконец-то включила свет. — Вы уж простите моего сына за манеры…

Мы сели за стол. Перед нами поставили фарфоровые чашечки и налили в них черный чай из чайника. Пары не было, и это натолкнуло меня на мысль, что чай заварили давно и просто оставили. И да, он оказался холодным, как мертвец. Холодным и терпким.

— Нам было трудно удержаться от того, чтобы не избаловать его, ведь он родился у нас так поздно, — сказал глава семейства Томои, севший за стол напротив нас. Он громко отхлебнул свой чай. — Стыдно это признавать, но меня растили также. Маме постоянно твердили, что на детей можно не рассчитывать, но она забеременела мной как раз тогда, когда окончательно перестала верить, что это вообще возможно. Не помню, чтобы она хоть раз ругала меня.

Томои смущенно посмеялся и расстегнул пуговицу на рубашке-поло. Мияки уставилась на его шею. Ее опоясывало красное пятно, будто от затянутой веревки.

Мне вспомнилась местная история, которую мы услышали по пути сюда. О мачехе и пасынке, убивших ребенка, — их вырвало хлопком, а потом они сами умерли. И о нелюбимом ребенке, возродившемся в бесплодной женщине.

— Какой была ваша мать, Томои? Кем она работала? — внезапно спросила Мияки.

Смущенный, Томои поставил чашку и начал снимать кожуру с мандарина, который взял со стола.

— Тихой. Она мало говорила о себе…

— Она же работала в большом старом доме, да? — вмешалась в разговор его жена.

— Как понять, где правда, а где вымысел? — посмеялся Томои. — Того здания ведь больше нет. А хозяин якобы быстро уехал после того, как его семью постигла трагедия.

Я подался вперед, будто впервые слышал обо всем этом.

— Про какую трагедию вы говорите?

— Его жена и ребенок умерли. Но их смерть не была обычной, как я слышал. Ходили слухи про возможное ограбление… но лично я не думаю, что дело в этом.

Почему же? Потому что местный бог ни за что не оставил бы грабителей безнаказанными? Сколько знал Томои, и сколько утаивал?

— Преступление, значит? Ну, вашей матери повезло, что она не пострадала. Или подождите, а она, случайно, не брала тогда отпуск к родам? — спросила Мияки.

Томои выглядел так, будто всерьез задумался.

— Нет, по срокам не сходится. Я почти уверен, что это случилось примерно за полгода до моего рождения.

Мы с Мияки сглотнули. В истории, которую рассказывали нам, говорилось, что служанка была на последних неделях беременности, и что мачеха и пасынок умерли в первый день ее отпуска.

— Это очень страшная история. Вряд ли кому-то нравится говорить об этом. Но, насколько я знаю, жена и ее ребенок уснули, а потом их вырвало целой кучей хлопка — именно так они и умерли. Она была его второй женой, и о ней ходили плохие слухи. Много кто утверждает, что она понесла что-то вроде кармического возмездия.

Томои громко допил чай, словно давая понять, что эта тема закрыта. Оказывается, на момент инцидента его мать не была в декретном отпуске. У служанки найдется множество способов сделать так, чтобы две жертвы уснули, — например, подсыпав снотворное в еду. И если она отлично знала усадьбу, скорее всего, ей не составило бы труда спрятать улики. Служанка любила чужого ребенка, как своего, но его убила жена хозяина. Что, если она, движимая обидой, совершила преступление?..

Я опустил взгляд на холодный чай. По красной поверхности напитка плавали пылинки. Утверждать, что именно мать Томои убила их, — значит спешить с выводами. Но просто предположим, что это правда, и тогда нынешний случай с рукой может быть отложенным воздаянием. Женщина разделалась с обидчиками, притворилась невиновной, выдумала объяснение, оправдывающее случившееся, а затем была благословлена собственным ребенком. И теперь этому ребенку выпало испытание от бога оправданий. Мое воображение разыгралось, рисуя самое худшее.

— Томои, а та… вещь, которую вы показывали нам ранее…

Я указал на сверток, спрятанный в тенях. Мне показалось, что не стоит называть это рукой. Томои понял, о чем я, и передал мне сверток. Я развернул газету, заново запечатанную скотчем. Внутри оказалась рука, самая настоящая. Фиолетовый синяк в локтевом сгибе так и не изменил цвет, а значит, он явно не был следствием трупного окоченения.

— Объяснение, оправдывающее случившееся… — пробормотал я.

В этот момент из коридора донеслись тихие шаги. Глянув в сторону двери, я заметил Рё, который присел в прихожей и брал пару сандалий.

— Ты куда? — спросил Томои, вытянув шею.

— Мне только что позвонил друг со школы. Он тут неподалеку. Сказал, ему нужно что-то обсудить.

Узкая спина юноши темным силуэтом вырисовывалась на фоне вечернего солнца, пробивающегося сквозь матовое стекло. Рё успел приоткрыть дверь лишь наполовину, когда снаружи появилась рука, схватила его за предплечье и рывком потащила прочь.

— Мияки, идем!

— А вы вдвоем, пожалуйста, оставайтесь на месте!

Мы с Мияки почти что выскочили за дверь. По моим ушам ударил перезвон колоколов.

***

Внутри живой изгороди из камелий, окружавшей дом, образовалось кольцо. Это была опоясывающая сеть из людей. Жители деревни, от домохозяек среднего возраста в фартуках до мужчин настолько старых, что невольно задумываешься, а как они вообще стоят на ногах, вторглись во двор семейства Томои и сформировали живую стену перед дверью.

— Рё! — крикнула Мияки.

Одна сандалия Рё упала, а его самого держали за плечо они — слуги в белых одеяниях, те, кто нес микоси. Губы — красные на юном бледном лице — Рё дрожали.

— Что это? Что они делают?..

Сцена сбивала с толку, но из-за оглушительной фестивальной музыки было намного сложнее мыслить. Взлеты и падения флейт, неумолимый грохот барабанов. Жители деревни качались в такт музыке. Рё пихнули в плечо слуги в белом, и он пошатнулся вперед. Затем остановился. Толпа в унисон повернулась к нему, когда он оказался в центре.

Фестивальная музыка унялась. Люди тихо похихикали между собой, а потом глубоко вздохнули, будто войдя в единый ритм.

— Разобрались? Время почти пришло, — скандировали они, мужчины и женщины, пожилые и молодые. Рё дрожал, не в силах что-либо сказать.

Молодой парень, на вид примерно ровесник Рё, вышел вперед. Он заговорил с ним, будто с бывшим одноклассником:

— Ты выяснил что-нибудь?

Парень сжимал в руке топорик. Его ручка была окрашена в красный цвет. Толстое металлическое лезвие, казалось, всасывало в себя свет, пока он медленно поднимал топорик в воздух. Я убрал жителей с дороги и бросился вперед и врезался в парня локтем, когда тот замахнулся топориком. Парень потерял равновесие и упал, вместе с ним упал и Рё. Домохозяйка быстро выхватила топорик, приземлившийся на каменную кладку.

— Вы что творите?! Беги! — крикнул я.

Рё с отчаянием выползал из-под живота другого молодого человека. Я оглядел кольцо жителей деревни. Куда ему бежать-то? Стихнувшая фестивальная музыка заиграла вновь, теперь еще даже громче прежнего. Домохозяйка замахнулась топориком. Рё закричал и поднял руку, чтобы защитить лицо. Я увидел кровь на коже и фиолетовый синяк на локте. Должно быть, следы от хватки.

— Мияки…

Я поколебался, не зная, говорить или нет. Но взмах топорика уже был нацелен на Рё. Мияки прищурилась и отвернулась от меня.

— Рё.

Взволнованный, Рё поднял взгляд на Мияки, которая сжала его плечи. Я не видел выражение ее лица.

— Прости.

Когда я понял, что́ она сказала, было уже слишком поздно.

Мияки толкнула Рё двумя руками. Я наблюдал серебристую траекторию топорика, пока верхняя половина тела Рё на мгновение застыла. Отсеченная рука, оставляя за собой кровавую дугу, падала, как обрубленный сук. Красная полутень все еще растекалась по вечернему небу, а жители деревни сложили ладони и медленно, очень неспешно притянули их к груди. Парень, которого я сбил, также встал, домохозяйка выбросила топорик. А затем послышались аплодисменты. Местные хлопали в ладоши с улыбками на лицах. Мияки, Рё и я просто стояли. Руку Рё отсекли. Аплодисменты были невообразимо громкими.

Существа в белых одеяниях смотрели, ни разу не вмешавшись, и с отточенной плавностью повернулись и вышли со двора через живую изгородь. Жители деревни перестали хлопать, резко отвернулись и замаршировали домой, точно солдаты на параде. Фестивальную музыку сменили сирены скорой помощи и полиции, прибывшие слишком уж быстро. Их огни, краснее самого вечернего неба, залили двор багрянцем.

***

— Бедные родители, их мальчик…

— Это же надо так оступиться. Заставляет задуматься.

— Ужасно так говорить, но ведь могло кончиться куда страшнее. Хорошо, жив остался, отделался только рукой.

— Точно, точно. Представьте, если бы топорик прилетел ему в голову или в грудь…

Тесный вестибюль больницы полнился затхлым воздухом от обогревателей и переговорами жителей деревни. Мы с Мияки наблюдали за всем с парковки, отделенные от них одним оконным стеклом.

— Состояние Рё вроде бы стабильно. И они думают, что смогут пришить руку на место… — сказал я.

— Это хорошо…

Медсестры носились туда-сюда, пока местные стекались к скамейкам, из которых торчали клочья поролона, чтобы выразить соболезнования семье Томои. С того места, где мы стояли, они выглядели как куклы, запертые в игрушечной больнице.

— «Бог в своих небесах, и в порядке мир*», что называется, — произнесла Мияки.

— Напомни, чьи это слова?

— Роберт Браунинг. Но из какой поэмы, не знаю. Ни разу не читала.

[П/П: «Бог в своих небесах, и в порядке мир» (перевод Николая Гумилева) — это финальная строчка из поэмы «Пиппа проходит».]

Мияки попыталась вымучить улыбку, ее лицо отражалось в стекле.

— Мияки.

— Да?

— Наверное, не стоит мне этого говорить, но ты молодец.

Ее натянутая улыбка уступила место удивлению, а затем — досаде. Еще до того, как я заметил синяк на руке Рё, у меня уже было смутное представление о том, каким будет ответ на загадку бога оправданий. Чтобы объяснить, как отсеченная рука оказалась в кустах и при этом обойтись без виновного, самым логичным казалось допустить, что кто-то из Томои лишился руки в результате некоего несчастного случая. К тому же бог этой деревни, как было известно, возвращал утерянное на свое место. Рё потерял руку во дворе и там же вернул ее. Причина и следствие могли перепутаться, но это не беда, если оправдание в итоге будет найдено. Это, скорее всего, был ответ, при котором пострадало бы меньше всего людей. Только у меня не хватило духу довести его до конца. Зато хватило у Мияки.

— Правда, оправдание это уж больно никудышное…

— Так сам бог такой же. Ему на самом деле не под силу то, чем он занимается, — пожала плечами Мияки. — Мы ведь знаем, что все это лишь оправдания задним числом, поэтому ничего настолько впечатляющего тут нет. Если бы он действительно мог все решать, никто бы не узнал про подгонку. Нам казалось бы, что именно так все и было с самого начала.

Я глянул на ее бледный профиль, но она больше ничего не сказала.

— Может, ты права… Наверное, среди богов есть такие, кому сделать такое под силу.

Вполне вероятно, что бог, за которым гнался я, был столь же могущественен. С каждым новым делом я подбираюсь все ближе и ближе. И теперь… Мысленно я вернулся к тому письму, что нашел перед отъездом. Оно касалось нашего следующего дела. И предвещало противостояние.

Я пересекся взглядом с отражением Мияки в окне. Скорее всего, скоро мне придется объяснить ей, почему я занимаюсь этой работой. Другими словами, рассказать про женщину, которая, пусть и на короткий миг, была моей женой.

— Ну а пока… я хочу только попасть домой и поспать, ни о чем не думая… — произнес я.

Искаженный образ Мияки, расплывчатый в свете вестибюля, кивнул. «Отличная идея», — словно бы говорила она.