Бог, что ел людей

Пролог

Моя бабушка была ужасным человеком.

На ее похоронах все только и говорили, какой чудесной женщиной она была. Что таких людей, как она, на свете нет. Но я знал правду.

Эта старуха не сказала ни единого честного слова. Мой отец ушел до моего рождения, а мать работала круглые сутки, поэтому за мной присматривала бабушка. Все вокруг постоянно твердили о ее доброте, так что в детстве я этому верил. Правда в том, что она всегда мечтала о сыне, но рожала только девочек. Серьезно, ей всего лишь хотелось, чтобы я был ее собственным ребенком. И она баловала меня так, как обычно не балуют.

Конечно, в детстве меня все равно ругали несколько раз. Впрочем, не только меня — в деревне любили пугать маленьких мальчиков и девочек фразой: «Если будешь плохо себя вести, придет бог, что ел людей, и заберет тебя». Это нормально. Подобное говорят везде.

Но когда я слышал это, то невольно задавался вопросом: почему «бог, что ел людей», а не «бог, что ест людей»? Когда мне исполнилось, вроде бы, десять, я решил спросить об этом бабушку.

Вот что она мне сказала: «Когда-то очень давно бог, что ел людей, был страшным и злым богом, который исполнял желания, и когда они сбывались, он съедал человека в обмен. И вот однажды ми́ко — храмовая дева — из этой деревни предложила себя в жертву, но в своем желании попросила бога больше не есть других жителей. С того дня злой бог стал добрым богом, тем, кто защищает деревню и присматривает за ней». Старуха врала и не краснела.

В один день я чуть не умер. Я тогда начал ходить в среднюю школу. Я возвращался из школы домой и как раз проходил мимо заправки, когда только что заправившийся грузовик резко вывернул и сбил меня. Не помню ни боли, ни страха. Помню лишь, как груз в кузове посыпался на меня, будто оползень.

Уже после мне рассказали, что авария была страшной. Врачам пришлось судорожно засовывать внутренние органы обратно в живот. Слышал, один из врачей вышел из реанимации с бледным лицом и сказал моей матери готовиться к худшему. И тогда бабушка встала с сиденья и заявила, что «придумает что-нибудь». Теперь же, оглядываясь назад, я понимаю: лучше бы я просто умер.

Наверное, я находился в коме и, возможно, мне снился сон. Я не видел реку Сандзу — реку мертвых, — хотя считается, что должен был, или поле лилий*.

[П/П: Река Сандзу в буддисткой народной традиции — это граница между миром живых и мертвых, а за ней идет поле цветов (не обязательно лилий), которое должно очистить душу.]

Вместо всего этого я видел мрачную горную дорогу и пару изможденных, морщинистых и ушибленных ног, которые не были моими. С каждым шагом этих ног картина продвигалась вперед, а тьма вокруг сгущалась. Помню, в какой-то момент я видел небо словно через фильтр высокой экспозиции, а иссохшие ветви расходились по ночи, как капиллярные сосуды.

Когда мой взгляд вернулся на землю, впереди стояло странное существо. У него были рога, как у оленя, но выглядело оно скорее как высушенная куча соломы, чем что-то живое. Его вид напоминал соломенный ковер или мино — старомодный соломенный плащ, который висел как декорация в общественном центре деревни.

У него не было ни глаз, ни носа, ни ушей. Соломенная шерсть выпирала посередине и без конца колыхалась. В местах, где пряди расходились, я видел нечто похожее на полупрозрачную красную трубку. Мне показалось, что это внутренние органы, хотя рта у существа не было.

В этот момент мой взгляд опустился, и теперь я видел только гравий, опавшие листья и влажную землю. Подумалось, что я встал на колени или распростерся перед существом. Тогда-то сон и закончился.

Когда я проснулся, рядом с моей койкой была бабушка. Она заверяла, что со мной все будет в порядке. Анестезия еще действовала, поэтому я не чувствовал боли, но ощущал пустоту внутри. Тогда я считал, что это из-за бесконечных капельниц и разорванных органов.

Какое-то время после этого ничего не происходило. Я поступил в университет и уехал из деревни.

Иногда я приезжал погостить, но в определенный момент образовалась узкая звериная тропа, где ее раньше не было, ведущая через лес и уходящая в гору. Ночью я часто замечал человеческие силуэты, пытающиеся скрытно пройти по этой тропе.

Совсем недавно я снова вернулся в деревню на похороны бабушки. Ну, не совсем на похороны. Я приехал домой в панике, потому что мне сказали, что случилось что-то ужасное. В больнице полицейский, едва увидев меня, сказал: «Мы не думаем, что было совершено преступление, как бы сказать…». Я никак не мог понять, о чем речь, и меня провели к матери и врачу, только что проводившему вскрытие. На их лицах читалась растерянность.

Оказалось, брюшная полость моей бабушки была пуста, прямо как в шкафу. Врач предположил, что какое-то животное могло съесть ее органы. Обследования при жизни не выявляли ничего необычного, и на операции по поводу рака толстой кишки, когда ей было восемьдесят, ее внутренние органы находились там, где им и положено быть. Объяснение находилось только одно: похоже, после смерти бабушки какое-то животное объелось ее органами, а потом кто-то зашил тело, да так, что не осталось даже шрама. Но, понятное дело, моя мать, присматривавшая за ней, не могла такого сделать. Да и причин делать это у нее, в общем-то, не было.

Мы провели похороны и кремацию, а отсутствие органов у бабушки все еще оставалось загадкой.

Мы вернулись домой и принялись распределять ее памятные вещи. Мне досталась тетрадь. Не то чтобы нужная. Судя по всему, бабушка вела дневник. Мать понятия не имела, что записано внутри, но на нем было мое имя, потому он и достался мне.

«Бабушка стала немного не в себе в последние годы», — как бы извиняясь, сказала мать, когда давала мне дневник. Открыв его, я увидел на первой же странице свое имя, написанное каллиграфической ручкой. На следующей странице тянулся целый лабиринт волнистых петель и изогнутых линий, нарисованных красным карандашом и похожих на детские каракули.

«Наверное, ты рисовал что-то подобное в детстве», — посмеялась мать, но это было не так. Я знал. Это были внутренности того чудища.

С этого все и началось. Теперь, когда житель этой деревни умирает, на вскрытии выясняется, что внутри он пуст — хотя при жизни все было при нем, органы и нутро бесследно пропадают.

1

Тесный салон машины наполнил аромат кофе.

На пассажирском сиденье Мияки уставилась на сладкую бобовую пасту, вытекающую из брюха тайяки — печенья в форме рыбы, которое она только что разломила пополам. Она с досадой воскликнула:

— Это гладкая паста.

— И? То же самое ведь.

— Ничего подобного. Я хотела с цельными зернами.

Мияки сердилась. Она взяла влажную салфетку, вытерла с пальцев бобовую пасту, затем со смирением надкусила тайяки. Через лобовое стекло машины, запотевшее от обогревателя, виднелась железнодорожная станция. Та была деревянной, что редко в наши дни. Рядом стояла небольшая лавка. Я глянул на женщину, которая среди клубов пара переворачивала горячие металлические формочки. Наши взгляды встретились, и она кивнула. Под ее глазом была родинка в форме капли, из-за которой лицо приобретало печальный вид, даже когда она улыбалась. На одно мгновение в моей памяти всплыло кое-что из прошлого. Я отвернулся.

Когда имеешь дело с божественными вторжениями, самое важное — не оставлять открытым фланг. Если, занимаясь такой работой, человек не отпускает слабость, тревогу и старые раны, найдется нечто, что сумеет проскользнуть в эти щели. Я покачал головой и сделал еще один глоток кофе.

— Вместо ларька без покупателей могли бы выделить хотя бы одного сотрудника на станцию, — пожаловался я.

— А что не так с лавкой? Мне нравится, когда есть подобные небольшие отвлечения.

— Мы приехали сюда не развлекаться. Запрос поступил по наводке от деревенского врача. Народ обычно старается не распространяться о таком. Раз он дошел до нас, значит, дело будет еще более проблемным, чем прошлое.

Снаружи не скажешь, какая начинка у тайяки — с гладкой пастой или с цельными зернами. Но что, если внутри его пухлое тестяное брюхо окажется пустым? Ведь именно такой случай нам и выпал.

***

Двухэтажная поликлиника, словно окруженная зеленой дымкой, стояла перед густым и мрачным лесом. Глядя на ее стены, испещренные грязными потеками дождя, я различил на крыше, за ржавым ограждением, белую простыню, висевшую на сушильной перекладине. Наверняка ночью порхающая простыня выглядит как призрак.

Места на парковке были едва обозначены. Я припарковал наш автофургон, и мы с Мияки вышли.

— Судя по тому, что нам рассказали, в этих лесах есть нечто, известное как бог, что ел людей, — пробормотала Мияки, уставившись на подножие мрачной горы, которую окутало покрывало из темно-зеленых листьев.

— Интересно, почему не бог, что ест людей.

— Согласно легенде, когда-то это был злой бог, исполняющий желания, и как только мечты сбывались, он забирал человека, чтобы съесть его. Но однажды храмовая дева пожертвовала собой, после чего бог переменился и стал добрым. Так говорится.

— Если этот бог такой добрый, сомневаюсь, что нас вызвали бы сюда.

Впрочем, хоть я так и сказал, но понимал, что это необязательно должно быть именно так. Наша работа была бы куда проще, если бы подобные случаи поддавались четкому делению на добро и зло. Будь божественные вторжения обычными злобными существами, возможно, мы могли бы ликвидировать их и умыть руки. Но никто же не знает, какие последствия могут быть, если бездумно уничтожить то, что нельзя измерить человеческой меркой. В этом факте я убеждался на собственном опыте уже не раз.

Стеклянная дверь поликлиники была цвета йода, на ней выведено белым название этого места. Дверь распахнулась, и мужчина средних лет, белый медицинский халат которого был накинут на плечи, впустил нас. Внутри было тихо, словно сотрудники ушли на обед. Свет флуоресцентных ламп, отражаясь от линолеума в вестибюле, погружал коридор во мрак, как в пещере. Медсестра в регистратуре прямо на глазах разбирала медицинские карты и рецепты, из-за чего Мияки поморщилась. Уже совсем скоро этот вестибюль, где стояли зеленый таксофон и торговый автомат с соком в картонных упаковках, скорее всего, превратится в излюбленное место престарелых.

Мы углубились в поликлинику и зашли туда, где во всей красе проявились характерные для глуши беспечное благодушие и небрежность. Подталкиваемые врачом, мы вошли в одну из дальних смотровых.

Врач закрыл раздвижные двери позади нас и предложил сесть на металлические стулья. У стульев не было спинок и почти отсутствовала набивка. Когда я сел лицом к врачу, то почувствовал себя пациентом.

— Буду откровенен, я не должен показывать вам этого. Это персональная информация пациента. Но в сложившихся обстоятельствах… — Врач достал толстую папку из ящика, из которого выпирали бумаги, и положил ее на стол. — Это медицинские записи того, кто скончался здесь.

— Позвольте взглянуть.

Я открыл папку. Внутри оказались скрепленные вместе желтые листы в линейку. Я даже не понял, на каком языке они были исписаны шариковой ручкой. Похоже, это медицинская терминология. Я наклонил папку, чтобы Мияки тоже могла прочитать, но выглядела она также озадаченно. В углу одной из страниц обнаружилась записка, как я подумал, на немецком языке.

— Простите, а на что мы…

Когда я уже собирался поднять голову и попросить у врача объяснений, одна фотография, вложенная в записи, словно сама выскочила и привлекла мое внимание. Я резко вздохнул.

На фотографии виднелся ряд белых арок. Над ними были чья-то челюсть и нос. Это был снимок верхней половины трупа, лежащего на столе с раскрытой брюшной полостью. Я оглянулся на Мияки, которая сидела сзади, но она лишь пристроилась у моего плеча и смотрела на фотографию, и ее словно ничего не смущало.

Ребра показались мне арками поначалу. Когда я вернул взгляд на страницу, то заметил, что было что-то обескураживающе нечеловеческое в строении грудной клетки. Мгновение спустя до меня дошло, что именно.

Не было внутренних органов, которые должны находиться за ребрами. Как и мышечной ткани, натянутой между костями. Все вычищено до белизны, как кости от жареных окорочков.

— Органы…

— Все так, — кивнул врач со вздохом. — Это явление началось примерно два года назад. При жизни у пациентов не наблюдается никаких нарушений. Но на вскрытии обнаруживается, что органы, которые должны быть там, отсутствуют. То же самое случается при аутопсии сразу после смерти, так что дело не в разложении и не в каких-то микроорганизмах.

— Может, это паразит, растворяющий только органы?.. — вмешалась Мияки.

Врач покачал головой.

— Невозможно себе представить, чтобы пациент лишился большинства внутренних органов без видимых симптомов. Мы делали рентген Карахары — точнее, нулевого пациента — в последний раз всего за неделю до ее смерти, и все было на своих местах.

— То есть органы, которые при жизни находятся там, где и положено, вдруг исчезают сразу после смерти…

Я закрыл папку.

— Полиция изначально подозревала торговлю органами. Уж не знаю, что бы я делал, если бы семья умершей не вступилась за меня, — криво улыбнулся врач.

Я глянул на Мияки. Она казалась зачарованной.

— Не пойму, как ты можешь пялиться на снимок мертвеца так скоро после перекуса.

— А я не пойму, где здесь связь.

— Ну, значит, ты более стойкая, чем я.

Хотя Мияки порой удивляли или тревожили необъяснимые явления, с которыми мы сталкивались, она ни разу не пугалась по-настоящему и не теряла самообладания. Я иногда спрашиваю себя, как ей дается такое спокойствие в столь молодом возрасте.

Мы сделали несколько снимков медицинских карт пациентов и отчетов о вскрытиях, после чего врач проводил нас обратно в вестибюль. Мы уже собирались уходить, когда медсестра обратилась к мужчине:

— Внук Карахары снова пришел, — нахмурилась она.

Врач бросил укоризненный взгляд на медсестру. Карахара. Эту фамилию врач обронил случайно. Так звали первую жертву. Сквозь стекло цвета йода я увидел мужчину, стоявшего между двух машин на парковке. Он выглядел молодым, но от него исходила нездоровая, хмурая аура.

Даже когда мы вышли из здания и подошли, молодой человек не замечал нас.

— В чем дело? С нашей машиной что-то не так? — вежливо улыбнулась Мияки.

Мужчина ответил косым взглядом. Его сутулые плечи и щуплое тело напомнили мне увядшее дерево. Под безжизненными глазами залегли темные мешки.

— Номерной знак. Токийский…

Голос мужчины был хриплым. Он ненамного отвел взгляд, когда ответил. У меня сложилось впечатление, что он не хотел, чтобы его приняли за любопытную деревенщину. Мне пришлось постараться, чтобы скрыть улыбку.

— Что привело вас в такую глушь? — спросил он.

Мияки вышла вперед прежде, чем я успел остановить ее.

— Мы приехали расследовать инцидент, произошедший в этой деревне. Вас зовут Карахара, все верно? Расскажете, что вам известно?

Молодой человек вздрогнул. Выверенная улыбка Мияки не оставляла места для возражений.

***

Пока мы шли по горной дороге, мрачной, как глубокая ночь, даже днем, Карахара рассказал о себе: ему двадцать четыре года, какое-то время он жил в Токио, но потом заболел и был вынужден уволиться с работы. Вернулся сюда, в родную деревню, и пока работает в гостинице. Сложно поверить, что этот человек трудится в сфере обслуживания. Я вообще не мог представить его улыбающимся.

— Я называю это гостиницей, но в такие места не ездят ради туризма, поэтому останавливаются у нас в основном странноватые продавцы и студенты, которым нужно где-нибудь подешевле переночевать… Мне достаточно уже того, что можно общаться с людьми не из этой деревни.

Карахара прижал сигарету губами и зажег ее.

— А когда вы вернулись в деревню? — спросила Мияки, идущая рядом с ним. Она слегка отстранилась от сигаретного дыма.

— Я приезжал на похороны бабушки, и примерно через полгода вернулся уже навсегда, так что, наверное, прошло года полтора. Если честно, никогда бы не подумал, что снова окажусь здесь, только если ради похорон матери… — Карахара выдохнул дым и закашлял. — Вы хотели расспросить меня о бабушке?

— Или о том, чем вы готовы поделиться с нами, — сказал я.

Мужчина засмеялся, его плечи тряслись, будто он зашелся кашлем.

— Ничего полезного для неместных. Здешние сами виноваты.

Я хотел было спросить, что он имеет в виду, как вдруг услышал тоненький звон. Карахара остановился. Женщина лет тридцати с собранными в хвост волосами, спотыкаясь, вышла из-за деревьев, тянувшихся вдоль горной дороги.

Карахара резко посмотрел на нее. Женщина судорожно наклонилась и схватила ключ с маленьким колокольчиком, который только что выронила.

— Доброе утро…

Она засунула ключ в карман толстовки, покрытой катышками, и спешно пошла вниз по дороге, будто сбегала. Между густыми деревьями, в том месте, откуда она вышла, я увидел небольшой проход. Звериная тропа вела в гору, обнаженную, словно содранная кожа. В глубине тропы едва-едва проглядывали ворота тории, погребенные среди грязно-зеленой листвы.

— Деревенские отбросы…

Карахара бросил недокуренный окурок под ноги, затоптал его носком ботинка, после чего повернулся спиной ко мне и Мияки.

— Идемте в дом, я покажу вам наследство бабушки.

Сигаретная бумага порвалась под ногой Карахары, окурок лежал согнутым, точно тело какого-то зверя, а листья табака высыпались сбоку.

***

— Моя бабушка на самом деле была ужасным человеком.

Голос Карахары почти заглушил шум открываемой тяжелой раздвижной двери с матовым стеклом. Могло показаться, что он говорил сам с собой. Мияки и я сделали вид, что не расслышали его.

Входя в дом, мы протиснулись мимо облупленной подвесной ширмы в дверном проеме. Пробирающую до костей прихожую заполняли свернутые календари, стопки картона, сломанные складные стулья и каркасы тележек.

— Когда бабушки не стало, приводить дом в порядок и пытаться продать его оказалось слишком муторно, так что я заглядываю сюда по выходным, чтобы только проверить, не завелись ли насекомые. Хотя я почти ничего тут не трогал, поэтому здесь такой беспорядок…

Еще даже не вечер, а внутри дома уже царил страшный мрак. Мы прошли дальше, уворачиваясь от вещей. Груда наваленного мусора словно бы перетекала в окружающие тени, из-за чего размывались ее очертания. Такое чувство, будто мы прокладывали путь по пищеводу какого-нибудь гигантского чудовища, проглотившего человеческое жилье.

— Вы, предположу, слышали, что бабушка была первой жертвой.

Карахара сказал нам сесть на кухне и налил в кружки ячменный чай. Белый чайник с узором из красных цветов, скорее всего, принадлежал его бабушке. Мужчина был пропитан запахом дома мертвой женщины и выглядел измотанным и старым, несмотря на молодой возраст. Позади него, в гостиной, я увидел кровать для лежачих больных.

— Забавно, конечно, что ее называют жертвой. Ведь в половине происходящего виновата именно она.

— Понятно. А что насчет другой половины? — открыто спросила Мияки, отпив чай.

Карахара отвернулся от нас и пошел в гостиную, не говоря ни слова.

— Как считаешь, я разозлила его?

— Поздно уже волноваться об этом.

— Такие, как он, не разговорятся, пока их немного не выбесишь.

Карахара вернулся со старинной коробкой в руках. Выглядела она как подарочная коробка для чего-то вроде вагаси — традиционных японских сладостей.

— Это дневник бабушки.

Карахара достал блокнот из коробки и перевернул первую страницу. Он показал нам дневник, открытый на второй странице. По центру пожелтевшей бумаги был нарисован большой, слегка вытянутый круг со множеством пересекающихся линий внутри, напоминающих мозг или кишки. Я листал страницы. Везде одно и то же. Иногда разве что попадались страницы, где сверху овала были нарисованы торчащие линии.

— Что это?.. — пробормотала Мияки, затем с натянутой улыбкой вернула дневник.

— Думаете, она была сумасшедшей, да?

— Ну, ваша бабушка боролась с тяжелым заболеванием. А кое-какие принимаемые ею лекарства иногда могут вызывать бредовые мысли…

Это были тревожные рисунки, целиком и полностью выведенные красной ручкой. Вспомнилось, как в детстве я увидел брюхо лягушки: сквозь тонкую кожу проступали кишки и сосуды.

— Кишки, наверное?.. — пробормотал я про себя. Карахара широко раскрыл глаза, поэтому я быстро добавил: — Простите, мысли вслух.

Карахара поджал губы и опустил взгляд. Помолчав, он пристально посмотрел на меня.

— Наверняка вы подумаете, что я тоже сошел с ума… — Карахара сомкнул пальцы и положил руки на стол. — В детстве меня сбил грузовик. Все было очень плохо. Я долго лежал в коме. Во сне я… я увидел это.

Тени на мрачном лице Карахары стали еще глубже.

— Мне снилось, как я взбираюсь по крутой горной дороге в окружении пышных крон деревьев, словно в лесу. На вершине оказалось странное существо. Выглядело оно как куча сухой соломы с рогами. У него не было ни глаз, ни носа, ни ушей. Соломенная шерсть выпирала посередине и без конца колыхалась. В местах, где пряди расходились, я видел нечто похожее на полупрозрачную красную трубку. Мне показалось, что это внутренние органы, хотя рта у существа не было. Органы шевелились, будто оно что-то съело и теперь переваривает.

Карахара отвел взгляд еще до того, как договорил. Видимо, понимал, что несет бред. Он смотрел вниз с безучастным выражением лица, ничего не ожидая.

— Еще кому-нибудь в деревне снилось подобное существо?

Карахара покачал головой.

— Не знаю. Я и не думал спрашивать. Если начнут распространяться слухи, что я какой-то ненормальный, то не смогу найти работу. Не в таком месте. Понимаете?

— Ладно, а у вас есть догадка по поводу того, что за существо могло вам присниться?

Карахара подтянул к себе стеклянную пепельницу, вытащил сигарету и зажег ее. След дыма тянулся в тишине.

— Бог, что ел людей.

— Это… какое-то местное поверье?

— Готов поспорить, для вас это всего лишь суеверие. Но я уверен, что видел именно его.

— И почему, по-вашему, бог, что ел людей, появился в вашем сне? — спросила Мияки.

Карахара самоуничижительно фыркнул.

— Наверное, потому что бабушка молилась ему. — Пепел упал на стол, несколько непотухших искр прожгли лак. — Рассказы о том, что раньше он ел людей за желания, а потом исправился, были полной чепухой. Старуха ни слова правды не говорила. Это все еще монстр-людоед, как и раньше. И моя бабушка молилась ему. Просила спасти внука.

Я слышал тлеющий гнев в хриплом, низком голосе Карахары.

— Итак, вы хотите сказать, что ваша бабушка молилась богу, что ел людей, и в обмен на спасение вашей жизни была им съедена?

— Но в этом нет никакого смысла, — перебила меня Мияки. — Разве ваша бабушка не умерла, потому что болела? К тому же за это время вы успели повзрослеть. Если ее не съели сразу, то как же…

Мияки вдруг умолкла. Похоже, она пришла к тому же выводу, что и я.

— Он не крадет людей, чтобы проглотить целиком. Он оставляет то, что от них остается. Вот почему на самом деле это бог, что «ел» людей, а не бог, что «ест» людей…

Карахара кивнул.

— Бабушка пробудила нечто по-настоящему страшное. И ради чего? Лучше бы меня оставили умирать…

— Нельзя так говорить. С вами ведь ничего не случилось.

В ответ на эти слова Карахара встал и медленно положил руку на верхнюю пуговицу своей рубашки. Пока мы смотрели, лишившись дара речи, он начал расстегивать одну пуговицу за другой.

— Постойте, что вы делаете?

Однако Мияки не успела остановить его, потому что он уже расстегнул все пуговицы и задрал край черной майки. Мы снова лишились дара речи, только теперь по другой причине.

— У меня на животе остался шрам после той аварии. В том месте, где зашивали разорванную брюшную полость. Поначалу были лишь следы от стежков. Но постепенно они начали меняться.

Он был худым. Под кожей проступали ребра. Это был не старый, поблекший рубец из тех, что со временем натягиваются и начинают блестеть. Его шрам представлял собой сетку из пересекающихся темно-красных линий. Будто следы от когтей зверя, что рвал плоть и пытался сожрать внутренности.

— Будь это монстр, что-то такое, что просто нападает, я, возможно, и сделал бы с этим что-нибудь. Но как мне разбираться с невидимым богом, который оставляет лишь шрамы в местах, откуда поел?

Карахара устало улыбнулся, из-за чего его тусклые глаза исказились.

— Мияки… мы отправляемся на гору. Нужно собрать больше сведений.

Мияки мягко вздохнула, будто сбитая с толку, но быстро оправилась и кивнула.

— Если пойдете туда, вам стоит подождать до ночи, — посоветовал Карахара, поправляя майку и застегивая рубашку. — Сами увидите, как далеко зашла эта деревня.

Вечерний свет лился в кухонное окно, мерк в глубине комнаты и темными силуэтами вырисовывал памятные вещи пожилой женщины, заполнившие каждый угол.

***

Между землей и небом раскинулся ночной лес, темный и с неясными очертаниями.

— Катагиси, мне еще в той заброшенной школе пришла в голову мысль. Тебе не кажется, что мы иногда рискуем чуть больше, чем это необходимо? Навлекаем на себя опасности, с которыми нам не справиться? — спросила Мияки жалобным тоном, осторожно, чтобы не споткнуться о торчащие корни, пробираясь между деревьев.

— Самое главное забыла, Мияки. Помни: налогоплательщики платят нам зарплату!

— Да-да. Такова прерогатива госслужащего — делать работу, за которую частный сектор браться не хочет, верно? — Мияки пнула камешек, и тот ударил меня по пятке, будто доставляя жалобу от нее. — Подобные истории постоянно мелькают в страшилках, ты знал? У деревни есть страшная тайна. Ничего не подозревающие чужаки оказываются втянуты в дела жителей и в конце концов всегда становятся жертвами.

— А кто-то говорит про жертвы?.. Кроме Карахары, никого в деревне, кажется, не беспокоит происходящее. Самое большее, я бы сказал, им не нравится отвечать на вопросы полиции из соседнего города.

— Именно об этом я и говорю. Мне очень трудно в это поверить. — На нависающих кронах деревьев шелестела листва на ночном ветру. — Что человек может жить обычной жизнью, в то время как нечто пожирает его изнутри, а он об этом даже не подозревает. И нет ни причины, ни объяснения, почему именно он. Разве это не должно пугать их намного сильнее?

— Многим, уверен, все равно, что происходит, лишь бы на них не влияло, пока они живы.

— Если, конечно, правда не влияет.

Мне нечем было ответить на это. Я вспомнил шрамы на животе Карахары, похожие на следы от когтей. Решил сменить тему.

— Кстати, о жертвах…

— Мне нравится такое начало.

Ветерок шуршал по деревьям, и их листья расступались. Лунный свет падал на нас сверху.

— Как думаешь, правда ли была храмовая дева, которая пожертвовала собой богу, что ел людей?

— Не знаю. Перед приездом сюда я проверила, что могла, но записей о подобном не нашла. Может, это просто удобная история, сочиненная задним числом, чтобы объяснить имя бога…

Я заметил выше по склону место, где тропа немного расширялась. Должно быть, мы приближались к вершине.

Я хотел было сделать шаг вперед, как вдруг Мияки схватила меня за плечо и остановила. Лунный свет тускло отражался от влажного гравия и опавших листьев на земле. Впереди виднелось что-то вроде комка, похожее на большой валун. Оно слегка подрагивало. Вскоре послышался приглушенный голос.

— Прошу, пожалуйста. Я умоляю…

Я тут же выключил фонарик и прикрыл рот рукой. Мияки легонько кивнула во тьме.

Комок был человеком. Он согнулся, упершись руками в землю, словно в мольбе.

По седым волосам, покачивающимся в ночи, стало ясно, что этот человек стар. Когда мои глаза привыкли к темноте, я различил темно-коричневый пуховик и юбку с узором, как на старых цветочных занавесках. Пожилая женщина прижималась лицом к земле, и ее совершенно не заботило, запачкается она или нет. Ее поникший голосок разносил ветер.

— Пожалуйста, убейте ее…

Я резко вздохнул и перевел взгляд на Мияки. Ее бледное лицо стало неподвижным, словно доска, а взгляд сосредоточился на женщине.

— Она плохая. Обманула моего сына. И из-за нее скончался его отец, я это знаю. Она хочет дом. Наш дом. Дом, над которым он так много работал и который построил для нас двоих. Когда я больше не смогу ходить, она придет. Она убьет меня. Я вышла замуж в девятнадцать и с тех самых пор отдавала всю себя свекрови и свекру. Я со стольким мирилась, а теперь у меня остались лишь дом и сын. Не позволю этой женщине забрать их. Я всю жизнь жила без греха, но если за это меня ждет ад — пусть так. Только прошу, умоляю, убейте эту гадину…

Ненависть в тихих словах старушки просачивалась в ночь, делая тени еще гуще. Лунный свет обводил неровный контур ее сгорбленной спины.

Тогда я заметил кое-что перед старой женщиной. Выглядело оно как куча соломы и было размером с ребенка. С двух сторон торчали два рога, напоминающие увядшие ветви.

Я собирался окликнуть Мияки, как вдруг это нечто оказалось прямо передо мной. Зверь без глаз, носа и ушей. У него не было рта. Густая, взъерошенная шерсть верблюжьего цвета разбухала в центре, пряди разделялись. Раздутое брюхо существа было полупрозрачным, как у лягушки. Его кишечник походил на красный резиновый шланг, а органы раздувались, словно воздушные шары. Они пульсировали. Я не мог отвести взгляда. Не мог пошевелить пальцем. Одни лишь мысли роились в голове.

Считалось, что жертвы выбирались без причин или логики. Но некоторые жители деревни, вероятно, уже начали подозревать: органы жертв пожирает бог, что ел людей, после того как исполнит их желания. Местные, однако, продолжали поклоняться этому страшному богу. Их больше не волновало, что органы исчезнут после смерти.

Я по-прежнему держал фонарик. Что-то коснулось моей правой руки. Это не могла быть ветка или листок: слишком мягкое прикосновение.

Мой взгляд медленно скользнул вправо. Там болталось что-то темное. Нет, не ветка. Пучок черных волос, напоминающих сушеные водоросли, — такие же влажные и жесткие. Там стояла женщина.

Я не видел ее лица и верхней части тела. Их скрывали волосы. Зато я видел на ней плиссированное красное хакама — такие юбки носят храмовые девы. Цвет хакамы в талии становился темнее, ближе к бордовому или краповому. Женщина потянулась дрожащими руками к волосам, которые свисали до живота.

Я хотел закричать, остановить ее, но больше не мог произнести ни слова. Занавес черных волос приоткрылся. Показался прикрытый одеждой живот, и в его центре виднелось множество исчезающих кровавых линий. Такие же мы видели в записях бабушки Карахары.

Она развязала пояс на талии и слегка распахнула кимоно. Внутри она была пустой. Зияющая черная дыра, будто нора в великом старом дереве.

У зверя не было рта. Но каким-то образом я знал: это нечто улыбалось.

Женщина тоже уставилась на меня. Я чувствовал силу ее взгляда из-под спутанных волос. «Ты подобрался так близко, — словно бы говорила она. — Почему бы не предложить себя?». Карахара не загадывал своего желания. Но до меня дошло, что на него это тоже повлияло. Он — доказательство, что бог выходит из-под контроля. И был лишь один способ остановить этого бога: кому-то нужно принести себя в жертву, как однажды поступила храмовая дева, и положить конец этому пиршеству.

— Но я еще не…

Тут я услышал скрип, будто кто-то поскользнулся на склоне. Вдруг я снова мог шевелиться, словно заклятие спало. Мияки стояла рядом со мной, на ее лице виднелась слабая улыбка.

— П-прости, нога поскользнулась… — сказала она.

Я повернулся — и оказалось, что зверь и храмовая дева исчезли. Теперь старая женщина, услышав шум, смотрела в нашу сторону.

— Сваливаем отсюда.

Я схватил Мияки за руку и помчался вниз по неровному скалистому склону сломя голову.

Спиной я чувствовал пару глаз, но был ли то зверь, храмовая дева или старуха — не знал.

Запыхавшись, мы вывалились на дорогу у подножия горы. Нас ждала поликлиника, мрачная, будто ее давно забросили. Подняв взгляд, я заметил на крыше простыню, которая по-прежнему трепыхалась на сушильной перекладине. Луна светила над головой; она была полной, как вздутый живот, вдоволь набитый едой.

Я провел по своему животу липкой рукой. Почувствовал, как выступают ребра и напрягается плоть. Внутри я не был пуст.

***

В полдень деревня была мирной и яркой. Ни следа чего бы то ни было мрачного. Мияки вздохнула на пассажирском сиденье фургона, глядя на составленный мною отчет.

— Неотложных проблем нет?

— Я передам подробности устно, чтобы не осталось записей. Только тем, кому можно доверять, конечно же. Начальство что-нибудь придумает, как всегда.

У моего руководителя имелись связи, в которые я не был посвящен. Эти связи могут, например, сфабриковать местные архивные записи, постепенно переписав объект поклонения и создав среди жителей деревни новую веру.

Как по мне, так это буквально описание искушения бога, но руководитель настаивает на обратном. По его словам, реальный эффект от подобных небольших изменений можно почувствовать через много лет. Что до меня — человека, не способного ни на столь благородный и бескорыстный поступок, как самопожертвование, ни на такую подлость, как обращение к чудовищам, не считаясь с последствиями, — то такое решение казалось ничуть не хуже любого другого. Я зажег сигарету своей зажигалкой и выдохнул дым. Та старая женщина видела наши лица, так что будет лучше уехать из этой деревни как можно скорее.

— Нам скоро нужно будет выдвигаться. Уверена, что перед этим не хочешь поесть еще тайяки?

— Я больше не голодна…

— Почему? Потому что нет с цельными зернами?

Мияки хихикнула и закатила глаза.

За железнодорожной станцией виднелась небольшая гостиница, трех- или четырехэтажная. Мимо ее коричневых, похожих на тюремные, стен проехало такси и, набрав скорость, скрылось вдали, а консьерж в белой рубашке на пуговицах и жилете проводил машину взглядом. Мужчина просто стоял и смотрел вслед шлейфу выхлопных газов. Мне он показался знакомым. Аккуратная прическа с пробором, совершенно естественная улыбка, и все же его худоба и мешки под глазами могли принадлежать лишь одному человеку. Карахара.

На одно мгновение Карахара посмотрел в мою сторону. Уголки его губ, приподнятые в профессиональной улыбке обслуживающего персонала, внезапно опустились. Выражение лица стало пустым, как у человека, который разочаровался в жизни во всем. Он уставился на удаляющееся такси мертвыми глазами, потом повернулся и ушел обратно в отель.

— «Лишь бы на них не влияло, пока они живы»…

Я опустил окно и дал выветриться сигаретному дыму. Гость, которого Карахара только что проводил, скорее всего, так и не узнает, какая бездна смирения и тьмы таилась у Карахары внутри. Не узнает за всю жизнь.

— А мы ведь тоже живем обманом, разве нет? Если в моменте все замечательно, то зачем переживать об остальном? Думаю, этого принципа придерживаются большинство. Возьми, к примеру, меня. Я ничего не знаю о том, в каком подразделении ты работала до перевода в наше, — размышлял я вслух.

— Хочешь узнать? — Когда я покачал головой, она продолжила: — Кстати, я слышала слухи, что ты, несмотря на свой возраст, уже успел развестись. Но клянусь, мне даже мысль в голову не приходила узнавать об этом.

Я слышал улыбку в голосе Мияки, из-за чего едва не поморщился. Я уставился в лобовое стекло фургона на женщину, склонившуюся над ларьком с тайяки у станции. После чего затушил сигарету о переносную пепельницу. Родинка в форме капли все еще придавала женщине печальный вид, даже когда она улыбалась.

— Ага, что-то вроде того, — сказал я.

Закрыл окно, застегнул ремень и нажал на газ.