Глава 2.0

С того момента, как в класс начали заходить остальные, Химари словно щёлкнула невидимым выключателем.

Ещё секунду назад она сидела у окна и спокойно смотрела на меня поверх коробочки клубничного молока, а уже в следующую — смеялась, махала рукой и отвечала на приветствия так легко, будто с самого утра ничего особенного не произошло.

— Химари-чан, ты опять пришла раньше всех?

— Бывает же такое, да? — весело ответила она. — Сегодня я неожиданно ответственная.

— Это пугает даже больше, чем тест.

По классу прокатился смешок.

Я молча достал учебник и сделал вид, что полностью занят подготовкой к уроку. Правда, учебник я даже не открыл, но это уже были детали.

Главное — не смотреть на Химари.

Если не смотреть на неё, не вспоминать вчерашний пустой класс и не думать о том, как быстро она снова надела свою обычную улыбку, то, возможно, день ещё можно было спасти.

— Ицуки.

Я закрыл глаза.

Нет.

Нельзя.

Химари уже стояла рядом с моей партой. Слишком близко для человека, с которым я собирался сегодня общаться как можно меньше.

— Ты молоко выпил? — спросила она.

Я посмотрел на коробочку клубничного молока, потом на неё.

— Ты подошла только ради этого?

— Конечно. Я же должна убедиться, что моя взятка принята правильно.

Она сказала это легко, почти игриво. Но, когда наклонилась чуть ближе, пытаясь заглянуть на мою парту, я заметил, что она избегает смотреть мне прямо в глаза.

Я тяжело вздохнул.

— Почти выпил.

— Тогда булочку тоже съешь. Иначе это будет выглядеть так, будто ты отвергаешь мои мирные намерения.

— Я думал, это была взятка.

— Взятка тоже может быть мирной.

Она улыбалась как обычно.

Легко.

Привычно.

Так естественно, что любой со стороны решил бы: обычный утренний разговор. Химари снова пристаёт к однокласснику, которому просто не повезло сидеть неподалёку.

Но теперь я видел одну странную деталь.

Её улыбка была яркой.

А глаза — нет.

Это длилось всего секунду.

Потом к нашей парте подошли ещё две девушки из класса, и Химари тут же повернулась к ним. Голос снова стал бодрее, лицо — живее, движения — свободнее.

Она снова стала той самой Химари, которую знали все.

— Химари, ты сегодня идёшь на собрание комитета?

— Ага, после уроков.

— Опять? Тебя там уже официально удочерили?

— Не исключено, — сказала она с таким видом, будто это действительно обсуждалось на собрании.

Одна из девушек вдруг посмотрела на меня.

— А Ицуки тоже идёт?

Я хотел сразу отказаться от самой идеи, но Химари опередила меня:

— Он теперь мой помощник.

Сказано это было так спокойно, будто речь шла о давно утверждённой должности.

Я медленно поднял взгляд.

— Я не помню, чтобы соглашался.

— Зато ты уже помогал. Это почти то же самое.

Девушки засмеялись.

Я отвёл взгляд к окну.

Вот она.

Обычная Химари.

Шумная, бесцеремонная, вечно втягивающая людей в свой ритм.

И всё же теперь это раздражало иначе. Будто я случайно увидел обратную сторону декорации, а потом меня снова поставили перед сценой и велели смотреть спектакль как ни в чём не бывало.

Химари снова посмотрела на меня.

— Ицуки, у тебя такое лицо, будто я уже испортила тебе день.

— Ты стараешься.

— Тогда потерпи. День только начался.

Она сказала это с улыбкой, а потом вернулась к разговору с девочками.

В этот момент в класс вошёл учитель.

Шум нехотя начал стихать. Кто-то торопливо побежал к своему месту, кто-то договаривал последнюю фразу, кто-то пытался достать тетрадь до того, как его заметят.

А я впервые за утро получил шанс несколько минут не разговаривать с Химари.

По крайней мере, я на это надеялся.

Первый урок я почти не слушал.

Не потому, что не хотел. Просто всякий раз, когда мой взгляд случайно уходил к окну, он находил знакомый силуэт.

Химари сидела на своём месте и записывала что-то в тетрадь. Иногда крутила ручку между пальцами. Иногда смотрела в окно так, будто мысли у неё были далеко за пределами класса.

До вчерашнего дня я бы не придал этому значения.

Теперь придавал.

И это раздражало.

Я не просил у мира новую привычку — следить за состоянием самой шумной девушки в классе.

Когда прозвенел звонок на перемену, я уже собирался выйти в коридор, но не успел даже подняться.

— Ицуки.

Опять.

Химари стояла рядом и смотрела на меня с таким невинным видом, будто ничего особенного не происходило.

— Одолжи ручку.

Я посмотрел на её парту. На ней лежали три ручки.

— У тебя свои есть.

— Я знаю. Но хочу твою.

Причина была настолько бессмысленной, что спорить с ней казалось ещё бессмысленнее.

Я молча протянул ручку.

Химари взяла её и тихо сказала:

— Спасибо.

А потом, почти не меняя выражения лица, добавила так, чтобы услышал только я:

— Не смотри на меня так напряжённо. Остальные заметят.

Я застыл.

Она уже не улыбалась.

Всего на мгновение передо мной снова была не та Химари, которая смеялась со всеми, а та, что вчера стояла у окна в пустом классе.

— Я не смотрю.

— Смотришь.

Она сказала это спокойно. Без укора. Просто как факт.

А затем тут же повернулась к подошедшей однокласснице и бодро спросила что-то про домашнее задание.

Я остался сидеть на месте, глядя в никуда.

Вот именно это и было самым неприятным.

Она тоже всё замечала.

Не только я видел разницу между «обычной» Химари и той, которую увидел вчера.

Химари видела, что после вчерашнего я начал вести себя рядом с ней иначе.

И, похоже, собиралась этим пользоваться.

К большой перемене я окончательно убедился: утро, которое началось с клубничного молока и дынной булочки, было ловушкой.

Химари подходила ко мне слишком часто.

То просила передать листок. То без спроса брала мою ручку. То оказывалась рядом именно у моей парты, хотя в классе было полно других людей. То задавала вопросы, ответы на которые ей, кажется, были не нужны.

Она не спорила со мной так, как раньше.

Не перебрасывалась репликами.

Просто появлялась рядом снова и снова, будто проверяла, насколько быстро я начну реагировать.

И я реагировал.

Вот что было хуже всего.

— Слушай, Химари.

У нашей парты остановилась высокая девушка с короткими волосами. Одна из её ближайших подруг. Она посмотрела сначала на Химари, потом на меня, и в её взгляде сразу появилось слишком много интереса.

— Ты чего с самого утра возле него крутишься?

Наконец кто-то сказал это вслух.

Химари даже не смутилась.

— Он удобный.

Я медленно поднял взгляд.

— Я вообще-то здесь.

— Знаю, — спокойно сказала она.

Подруга приподняла бровь.

— Удобный?

Химари посмотрела на меня так, будто оценивает вещь, которую уже успела протестировать.

— Он ворчит, делает вид, что ему всё равно, но если попросить нормально — помогает.

Мне очень не понравилось, насколько уверенно она это сказала.

Подруга Химари усмехнулась.

— Вы что, стали ближе?

— Нет, — ответил я.

— Немного, — почти одновременно сказала Химари.

Я повернулся к ней.

Она только улыбнулась.

— У нас появилось взаимопонимание.

— Это не взаимопонимание.

— Тогда что?

Я хотел ответить сразу.

Но не смог.

Потому что на такой вопрос нельзя отвечать посреди класса, на большой перемене, когда рядом стоит её подруга и явно ждёт продолжения.

Химари заметила моё молчание.

Конечно, заметила.

— Видишь? — сказала она подруге. — Он сам пока не знает.

— Интересно, — протянула та.

— Ничего интересного, — сказал я.

Но по лицу подруги было видно, что она уже решила обратное.

— Ладно, не буду мешать вашему… чему бы это ни было. Химари, потом подойдёшь.

— Ага.

Когда она ушла, я сразу посмотрел на Химари.

— Ты специально это делаешь?

Она села на край соседней парты и чуть наклонила голову.

— Что именно?

— Ведёшь себя так, будто между нами что-то есть.

На этот раз она не ответила сразу.

Сначала посмотрела на окно.

Потом на меня.

— А разве нет?

Я нахмурился.

— Нет.

Химари улыбнулась, но улыбка вышла тише обычного.

— Секрет же есть.

И после этой фразы я действительно не нашёлся, что сказать.

Потому что она была права.

Между нами уже было что-то, чего не было между мной и остальными. Не дружба. Не близость. Не доверие в нормальном смысле.

Просто общий секрет.

И этого оказалось достаточно, чтобы обычное утро превратилось в странную игру, правила которой Химари придумала без моего согласия.

После большой перемены учитель неожиданно объявил:

— После уроков нужно отнести в библиотеку часть старых материалов из кабинета. Нужны двое.

Я сразу опустил взгляд в тетрадь.

Есть базовый закон школьной жизни: если не встречаться с учителем глазами, шанс быть выбранным становится ниже.

Иногда это даже работает.

— Химари.

Я закрыл глаза.

Плохо.

— И… Ицуки.

Разумеется.

По классу прошёл сдержанный смешок.

Я медленно поднял голову.

— Почему я?

Учитель посмотрел на меня так, будто вопрос был лишним.

— Потому что ты свободен после уроков.

— А если нет?

— Тогда освободишься.

В классе засмеялись уже громче.

Химари у окна подняла руку с таким воодушевлением, будто ей только что вручили приз.

— Сенсей, можно считать это официальным сотрудничеством?

— Считай это общественно полезной деятельностью.

— Поняла.

Я посмотрел на неё.

Она улыбалась.

Опять.

Но теперь мне казалось, что за этой улыбкой было не только обычное желание меня подразнить.

Будто ей действительно хотелось, чтобы меня оставили рядом.

Эта мысль была настолько неудобной, что я тут же отодвинул её подальше.

После уроков. Библиотека. Коробки.

Всё.

Никакого скрытого смысла.

Абсолютно никакого.

К концу занятий я устал не от уроков.

От Химари.

Точнее, от необходимости всё время держать в голове две версии одного и того же человека.

Первая — та, которую видели все: шумная, солнечная, невозможная.

Вторая — та, которую вчера увидел только я: тихая, дрожащая, стоящая у окна в пустом классе.

И хуже всего было то, что они не противоречили друг другу.

Они каким-то образом обе были настоящими.

— Ицуки.

Химари подошла к столу учителя и взяла часть материалов.

— Я помню, — сказал я. — Библиотека.

— Ого. Даже напоминать не пришлось.

— Я не страдаю потерей памяти.

Она улыбнулась, но на этот раз ничего не ответила.

Я взял коробку потяжелее — не из благородства, а скорее из чувства обречённости.

Когда мы вышли из класса, шум за спиной постепенно стих, и в коридоре стало заметно тише.

Несколько секунд мы шли молча.

Это уже само по себе было странно.

Потом Химари сказала:

— Сегодня ты всё время был напряжённый.

Я крепче перехватил коробку.

— Ты тоже вела себя так, будто ничего не было.

Она замолчала.

Шаги стали чуть медленнее.

— А как, по-твоему, я должна себя вести? — спросила она.

В её голосе не было ни шутки, ни привычной лёгкости.

Я не ответил сразу.

Потому что ответа у меня не было.

— Не знаю.

— Вот именно.

Она смотрела перед собой.

Закатный свет падал в окна коридора и окрашивал пол мягким золотом.

— Если я буду вести себя странно, все заметят, — тихо сказала Химари. — А я не хочу, чтобы заметили.

Я не стал спорить.

Спорить было не с чем.

— Я и не говорил, что ты должна.

— Но ты думаешь об этом.

— Да.

Она искоса посмотрела на меня.

— Ты слишком честный для человека, который хотел жить спокойно.

— Это случайность.

На этот раз она улыбнулась совсем чуть-чуть.

Не для класса.

Не для всех.

Просто краем губ.

И почему-то эта маленькая улыбка задела сильнее, чем все её яркие улыбки за день.

У лестницы Химари остановилась.

— Ицуки.

— Что?

Она посмотрела вниз, на ступеньки, а потом снова на меня.

— Ты ведь теперь уже не сможешь делать вид, что я тебя совсем не интересую?

Я резко поднял взгляд.

— Очень неудобная формулировка.

— Но я права?

Она не стала ждать ответа.

Просто развернулась и пошла вниз по лестнице, оставив меня с коробкой в руках и неприятно громкой мыслью в голове.

Проблема была не в том, что Химари сказала что-то странное.

Проблема была в том, что я не смог сразу это отрицать.

Оставшуюся часть пути до библиотеки мы почти не разговаривали.

Не потому что нам нечего было сказать.

Скорее наоборот — после её вопроса у меня в голове стало слишком много лишних мыслей, и ни одну из них не хотелось произносить вслух.

Школьная библиотека находилась в старом корпусе, куда обычно заходили либо слишком серьёзные отличники, либо те, кто искал место потише. После уроков там всегда было особенно спокойно. Не мёртвая тишина, а такая, в которой слышно, как шуршат страницы, скрипит стул у дальнего стола и где-то за окном трещат цикады.

За стойкой сидела библиотекарь — невысокая женщина в очках, которая всегда смотрела на школьников так, будто заранее подозревала нас в преступлениях против книжных полок.

— Материалы из кабинета, — сказала Химари удивительно примерным тоном. — Сенсей попросил занести.

— Поставьте пока у дальнего стеллажа, — ответила библиотекарь, даже не поднимая головы от записей.

Мы прошли вглубь помещения.

Старые папки и стопки распечаток нужно было разложить по меткам на коробках, которые уже стояли на полу возле стены. На первый взгляд работа казалась несложной. На второй — именно такой, которая убивает человека не тяжестью, а количеством бессмысленных мелочей.

— Нас приговорили к сортировке бумажного прошлого, — пробормотал я, ставя коробку на пол.

Химари тихо усмехнулась.

— Не называй важные учебные материалы бумажным прошлым. Они могут обидеться.

Сказала она это уже почти обычным тоном.

Почти.

Мы сели напротив друг друга и принялись разбирать папки.

Некоторое время между нами было только шуршание бумаги и редкие звуки из читального зала. Это было странно. За последние два дня я успел привыкнуть, что рядом с Химари тишина долго не держится.

Но сейчас она молчала.

И это молчание было слишком естественным, чтобы не обратить на него внимание.

Я поднял взгляд.

Химари смотрела на папки, но, кажется, не читала названия. Просто перекладывала их с места на место, слишком медленно, будто мысли у неё были совсем не здесь.

— Ты опять выключилась, — сказал я, прежде чем успел остановить себя.

Она моргнула.

— Что?

— Ничего.

— Ицуки.

Я вздохнул.

— Ты выглядела так, будто тебя здесь нет.

Химари несколько секунд смотрела на меня.

Потом отвела взгляд.

— Ты слишком наблюдательный.

— Это не комплимент?

— Жалоба.

Она снова опустила глаза к бумагам.

— Просто устала.

Ответ прозвучал слишком быстро. Как фраза, которую говорят, когда не хотят объяснять.

— От чего? — спросил я.

Химари не сразу ответила.

Она провела пальцем по краю старой папки, оставляя тонкую полоску на пыли.

— От всего понемногу.

На этом разговор мог бы закончиться.

Наверное, так было бы проще. Вернуться к бумагам, дотянуть поручение до конца, разойтись по домам и продолжить делать вид, что всё нормально.

Но именно это почему-то не получалось.

— Ты всегда так делаешь?

Она подняла голову.

— Как?

— Отвечаешь так, чтобы ответ вроде был, но на самом деле его не было.

В её лице не осталось ничего от шумной Химари из класса. Только спокойный, внимательный взгляд.

— А ты всегда задаёшь вопросы, которые обещал не задавать?

— Я не спрашиваю, почему ты плакала.

Пауза.

— Но хочешь, — сказала она.

— Да.

Химари смотрела на меня ещё несколько секунд, потом слабо улыбнулась.

— Слишком честный.

— Уже слышал.

— И всё равно не научился врать.

— Не самый полезный навык.

Она тихо усмехнулась.

— В школе? Очень полезный.

Я снова взялся за бумаги.

— Тогда тебе он пригодился больше, чем мне.

Она не ответила сразу.

Сидела, положив ладонь на край коробки, и смотрела на пыльную наклейку сбоку так, будто там было написано что-то важное.

— Знаешь, — сказала она наконец, — когда люди привыкают, что ты всегда весёлая, им становится неудобно, если ты вдруг оказываешься другой.

Я ничего не сказал.

Потому что это не требовало ответа.

— Сначала все спрашивают, что случилось. Потом начинают переживать. Потом сами чувствуют себя неловко. А в конце делают вид, что ничего не заметили, потому что так проще.

Химари усмехнулась, но веселья в этом звуке почти не было.

— Поэтому улыбаться всё время удобнее. Людям нравятся простые версии других людей.

Я медленно положил очередную папку в коробку.

— А тебе?

Она подняла на меня взгляд.

— Что мне?

— Тебе нравится твоя простая версия?

Вопрос повис между нами.

Я уже успел пожалеть, что задал его.

Но Химари не разозлилась. Не отвернулась. Не перевела всё в шутку сразу.

Сначала она просто смотрела на меня.

Долго.

Так долго, что я начал чувствовать себя неуютно.

Потом сказала:

— Иногда да.

— А иногда?

— А иногда я от неё устаю.

Снаружи, за окном, кто-то громко крикнул на спортивной площадке. Звук приглушённо донёсся до библиотеки и растворился в тишине.

Я впервые за всё это время не знал, что сказать.

До сих пор мои проблемы были простыми: не привлекать внимание, не влезать в чужие дела, спокойно дожить до выпуска.

А теперь напротив меня сидела самая шумная девушка в классе и тихо говорила вещи, которые никак не сочетались с её обычной улыбкой.

— Ты можешь не смотреть на меня так? — сказала Химари.

— Как?

— Так, будто сейчас начнёшь меня жалеть.

— Я не жалею.

— Тогда что?

Я посмотрел на папки между нами.

— Пытаюсь понять.

Химари тихо вздохнула.

— Это ещё хуже.

— Почему?

— Потому что если поймёшь, мне придётся признать, что ты слишком глубоко залез.

Я нахмурился.

— Вообще-то это ты всё время тащишь меня за собой.

Она на секунду задумалась.

— Да. Но это другое.

— Ничего не другое.

На этот раз она улыбнулась чуть заметнее.

— Знаешь, Ицуки, ты очень неудобный человек.

— Потому что не подыгрываю?

— Потому что иногда говоришь правильные вещи в неподходящий момент.

Я не нашёл, что ответить.

Мы снова замолчали.

Но это молчание уже было другим.

Не неловким, как раньше, а странно плотным. Будто между обычными словами вдруг появилось что-то настоящее, и оба это заметили, но пока не решили, что с этим делать.

Минут через десять мы почти закончили.

Я поднялся, чтобы переставить последнюю коробку к стене, и в этот момент из-за соседнего стеллажа донёсся знакомый женский голос:

— Хм? Химари-чан?

Мы оба одновременно обернулись.

Из-за полки выглянула та самая коротковолосая подруга Химари из класса.

Несколько секунд она смотрела на нас, потом на коробки, потом снова на нас.

И на её лице очень быстро появилось выражение человека, который только что нашёл повод для сплетен минимум на неделю вперёд.

— Так вот где вы были.

— Работаем, — сказал я.

Она посмотрела на коробки.

Потом на Химари.

Потом снова на меня.

— Конечно. В библиотеке. Вдвоём. После уроков. Очень рабочая атмосфера.

Химари поднялась слишком быстро.

— Мина, не начинай.

Вот, значит, как её звали.

Мина невинно улыбнулась.

— Я ещё даже не начала.

— И не надо.

— Просто удивительно. Обычно ты после уроков сразу туда, где шум, люди и движение. А сегодня пропала и сидишь в библиотеке с самым тихим парнем класса.

Химари сложила последнюю папку в коробку.

— У меня широкий круг интересов.

— Вижу.

Мина перевела взгляд на меня.

— Ицуки-кун, ты вообще понимаешь, что Химари обычно не таскает одного и того же человека за собой два дня подряд просто так?

Я открыл рот, но Химари ответила раньше:

— Мы закончили. Ты книгу вернуть пришла?

Мина улыбнулась шире.

— Книгу. И, кажется, пару новых наблюдений.

— Не надо никаких наблюдений.

— Ладно-ладно.

Она подняла руки, будто сдаётся. Но выражение лица у неё было слишком довольным, чтобы я поверил.

— Не буду мешать вашему очень официальному и совсем не подозрительному поручению.

Химари посмотрела на неё без улыбки.

— Мина.

— Всё, ухожу.

Она скрылась за стеллажом, а через пару секунд у выхода тихо звякнул колокольчик на двери библиотеки.

Мы остались одни.

Химари ещё некоторое время смотрела туда, где исчезла Мина, потом тихо выдохнула.

— Она точно что-нибудь скажет.

— В классе?

— Скорее всего.

— Отлично.

— Не переживай. Если что, я скажу, что ты просто носил коробки.

Я посмотрел на неё.

— Это ведь правда.

— Поэтому и скажу.

Почему-то от этого легче не стало.

Химари подхватила последнюю тонкую папку и направилась к стойке библиотекаря. Я остался на месте ещё на пару секунд, пытаясь понять, в какой момент обычное школьное поручение стало настолько утомительным.

Когда мы вышли из библиотеки, на улице уже начинало темнеть.

Небо над школой окрасилось в мягкий розово-оранжевый цвет, а во дворе оставалось всё меньше людей. В воздухе пахло нагретым асфальтом и вечерней прохладой.

Мы спустились по ступенькам старого корпуса и пошли к главному зданию, где нужно было сдать ключ и отметить поручение у дежурного учителя.

Несколько метров мы шли молча.

Потом Химари сказала:

— Ицуки.

— Что?

Она не сразу продолжила.

Это было непривычно.

Обычно Химари говорила легко, будто слова сами находили дорогу. А сейчас она смотрела вперёд и, кажется, подбирала каждое из них.

— Спасибо.

Я повернул голову.

— За что?

— За то, что не стал делать из вчерашнего что-то большое.

Она сказала это тихо. Без улыбки. Без попытки превратить всё в шутку.

— Я же сказал, что не собирался.

— Знаю. Но сказать — одно. А правда так сделать — другое.

Я не ответил.

Некоторые фразы почему-то сложнее принимать, чем обычные шутки.

Химари снова улыбнулась, но совсем немного.

— Хотя это всё ещё не отменяет того, что ты теперь обязан мне помогать.

— Ужасная логика.

— Зато рабочая.

Я уже хотел ответить что-нибудь привычное, но в этот момент за спиной раздался голос:

— Химари!

Мы оба обернулись.

К нам быстрым шагом приближался парень из параллели. Высокий, аккуратный, из тех, кто даже после уроков выглядел так, будто его школьная форма никогда не мнётся.

Он остановился рядом и улыбнулся Химари с такой естественной уверенностью, будто был уверен: его появление здесь совершенно нормально.

— Наконец нашёл тебя. Ты не отвечала.

Химари чуть выпрямилась.

Смена была почти незаметной, но я всё равно её уловил.

Её голос стал легче, вежливее, почти официальнее.

— Кадзэяма-сэмпай. Простите, я была занята.

Сэмпай.

Я молча отвёл взгляд.

Парень мельком посмотрел на меня, но почти сразу снова сосредоточился на Химари.

— Прости, что отвлекаю. Я хотел поговорить насчёт того, о чём сказал вчера.

Он не договорил.

Но этого хватило.

Химари на секунду напряглась.

Совсем едва заметно.

Если бы я не наблюдал за ней слишком внимательно последние два дня, то, наверное, вообще не заметил бы.

— Я помню, — сказала она. — Но давайте не сейчас.

Кадзэяма-сэмпай смотрел на неё спокойно, но в его спокойствии чувствовалась настойчивость.

— Это ведь важно.

Несколько секунд между ними висела тишина.

Потом Химари улыбнулась.

Вежливо.

Ровно.

Так, будто закрыла перед ним дверь, но сделала это очень аккуратно.

— Я напишу вам позже, сэмпай.

Он посмотрел на неё ещё пару секунд, затем кивнул.

— Хорошо. Тогда буду ждать.

Он ушёл.

Мы остались стоять на дорожке у старого корпуса.

Я не собирался спрашивать.

Правда не собирался.

Но вопрос всё равно вышел раньше, чем я успел его остановить.

— Кто это?

Химари посмотрела на меня.

На её лице появилось лёгкое удивление.

— Ты сам спросил.

— Просто стало интересно.

— Вот как.

Она поправила волосы и пошла дальше.

Я догнал её.

— Сэмпай из комитета по организации фестиваля, — сказала она.

Некоторое время мы шли молча.

Я мог остановиться на этом. Должен был остановиться на этом.

Но не остановился.

— И что он хотел?

Химари не сразу ответила.

Она смотрела перед собой, и в вечернем свете её лицо казалось спокойнее, чем обычно.

— Он признался мне на прошлой неделе.

Я остановился.

Всего на секунду.

Но Химари всё равно заметила.

Она обернулась через плечо.

— Удивлён?

— Немного.

— Почему?

Я снова пошёл рядом.

— Не знаю. Ты сказала это слишком спокойно.

Химари усмехнулась.

Но в этой усмешке усталости было больше, чем веселья.

— Поэтому я и не люблю такие разговоры.

Мы дошли до входа в главное здание.

Я спросил ещё до того, как успел решить, стоит ли:

— Ты отказала?

Химари остановилась у двери.

Вечерний свет падал ей на лицо так мягко, что на секунду она снова стала похожа на ту Химари из пустого класса у окна.

Не на школьное солнце.

Не на человека, рядом с которым всем становится шумнее.

А на обычную девушку, которой просто тяжело.

— Ещё нет, — сказала она.

— Почему?

Химари посмотрела на меня.

На этот раз без улыбки.

— Потому что я сама пока не понимаю, чего хочу.

После этого она открыла дверь и вошла в здание, оставив меня снаружи на несколько секунд дольше, чем было нужно.

И впервые за всё это время мне стало по-настоящему не по себе.

Не из-за сэмпая.

Не из-за признания.

И даже не из-за того, что у Химари, как выяснилось, была своя жизнь за пределами наших странных разговоров.

А из-за собственной реакции.

Потому что новость о чужом признании не должна была цеплять меня настолько сильно.

Но, похоже, цепляла.

И это было очень плохим знаком.