"Братья по духу"

Том 1 Глава 1 - "Братья по духу"

Гонконг утопал в огнях. Небо было затянуто дымкой, над крышами высоток расплывались бледные прожектора, а внизу город гудел, как живой организм — миллионы голосов, машин и шагов сливались в единую какофонию. Но там, где находился их батальон, всё было иначе: тишина, напряжение и ощущение, что тьма сама наблюдает за ними.

Николас Браун шёл рядом со своим напарником Генри Уокером. В бронежилете, с автоматом в руках, но при этом он ухмылялся, как будто был не на задании, а на прогулке. Генри покачал головой, заметив знакомую ухмылку.

— Ты снова улыбаешься, Ник. — Голос Генри был низким, немного хриплым, но с теплом, от которого становилось спокойнее. — Каждый раз думаю, что у тебя в голове. Люди вот напряжены, а ты как будто только что из бара вышел.

— Так и есть, — Ник поправил ремень автомата и бросил на него хитрый взгляд. — Я просто представляю, как сейчас дома твоя жена гоняет твоих пацанов по комнате, потому что они снова разлили молоко.

Генри засмеялся так громко, что несколько солдат оглянулись. Он не стеснялся смеяться даже на войне — заразительно, искренне, от души.

— Чёрт, Ник, ты даже не представляешь, насколько ты прав. Вчера звонил ей — младший снова разлил на ковёр, а старший начал обвинять его, что это специально. А потом оба убежали, а она осталась стоять с криком «я вас сейчас обоих убью!» — Генри качал головой, но в глазах у него сверкала гордость. — Но, знаешь… Я скучаю по этому хаосу.

Ник замолчал на секунду. Он взглянул на Генри и улыбка его стала мягче, тише.

— Ты скучаешь по дому, брат. Это нормально.

— А ты? — Генри чуть прищурился. — У тебя же никого нет. Ни жены, ни детей. Ты вообще по кому скучаешь?

Ник усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень.

— По нормальной жизни, наверное. Где ты просыпаешься и первое, что слышишь — не взрыв, а запах кофе. Где не думаешь, что сегодня твой лучший друг может поймать пулю.

— Ну, кофе — это святое, — Генри кивнул, а потом слегка подтолкнул его плечом. — Но, слушай, Ник, давай честно: если бы у тебя была семья, ты бы сейчас бежал домой при первой возможности.

— Может быть, — тихо ответил Ник. — Но у меня есть ты. И это уже семья.

Генри остановился, развернулся к нему и хлопнул по плечу, так что Ник едва не потерял равновесие.

— Вот это ты сказал, брат. Теперь официально: если что, ты дядя для моих детей.

— Дядя Ник? — Ник усмехнулся. — Надеюсь, они не будут думать, что я какой-нибудь псих.

— А они уже думают, — снова громко рассмеялся Генри. — Ты бы видел, как старший спрашивал: «Папа, а твой друг Ник тоже такой страшный, как ты его описываешь?»

Ник фыркнул.

— Страшный? Я? Да я обаятельный.

— Ты выглядишь так, будто не спал неделю и готов вломить любому, кто посмотрит косо.

— Так это и есть обаяние, — Ник ухмыльнулся.

Они оба засмеялись. Смех звучал странно среди напряжённых лиц их товарищей, но именно в такие минуты было ощущение, что война ещё не до конца выжгла из них человечность.

Некоторое время они шли молча, лишь звук сапог и тихие переговоры в рации сопровождали их. Потом Генри снова заговорил, уже тише, словно признаваясь в чём-то сокровенном:

— Знаешь, Ник… иногда мне страшно.

Ник повернулся к нему.

— Ты? Тебе? — он сделал вид, что удивился. — Генри Уокеру страшно? Да ты же каменная стена, брат.

— Стена тоже трескается, — серьёзно ответил Генри. — Я… думаю о том, что могу не вернуться. Что дети вырастут без отца. Что жена останется одна.

Ник посмотрел ему в глаза и вдруг поймал в себе странное чувство — будто он слышит признание не просто товарища, а брата.

— Я тебе клянусь, — сказал он тихо, твёрдо, так, как будто подписывал договор собственной кровью. — Пока я рядом — этого не случится. Ты вернёшься к ним. Я не дам тебе умереть.

Генри улыбнулся. В его глазах мелькнула благодарность и что-то ещё — спокойствие, будто Ник на секунду снял с его плеч груз.

— Вот почему я доверяю тебе больше, чем себе.

И снова они пошли вперёд, и снова звучали лёгкие подколки, шутки, короткие смешки. Ник рассказывал байки из своей службы, Генри делился смешными историями про детей. Они обсуждали еду, женщин, футбол и даже спорили, у кого акцент звучит хуже. Они смеялись так, что другие солдаты дивились: как можно смеяться в аду?

Ночь рухнула на них слишком быстро. Ник не сразу понял, что произошло: крик, вспышка, глухой удар в затылок, и мир превратился в мрак, пронизанный болью. Когда он пришёл в себя, первое, что услышал — тяжёлое дыхание рядом.

— Генри… — прошептал он. Горло было сухое, губы потрескались.

— Я здесь, брат, — ответ раздался глухо, сдавленно. Голос Генри дрожал, но в нём всё ещё было то самое тепло.

Ник открыл глаза. Они были в яме. Узкой, сырой, стены покрыты землёй, сверху проглядывала тьма и лица тех, кто их пленил. Тени, чужие глаза. Внизу — грязь, запах гнили и крови.

Ник попытался пошевелиться — и тут же понял: руки связаны за спиной, запястья горят от грубых верёвок.

— Чёрт… — прошептал он. — Мы попались.

Генри сидел напротив, такой же связанный. Лицо его было разбито, губа рассечена, но он смотрел прямо, с вызовом.

— Попались — это мягко сказано. Эти ублюдки знают, кто мы. И они будут издеваться.

Сверху раздался грубый смех. Один из охранников бросил вниз пустую бутылку — она ударилась о землю рядом с Ником и покатилась, звеня.

— Две собаки. Два пленных героя. Теперь посмотрим, как вы запоёте, — голос был с акцентом, жесткий и холодный.

И смех снова хлынул сверху.

Первую ночь они не дали спать. В яму кидали воду, землю, раздавленных крыс. Каждые полчаса сверху кричали что-то на непонятном языке, били палками по краям ямы, чтобы они вздрагивали.

Ник сидел, вжавшись спиной в холодную землю, и ловил дыхание Генри. Он слышал, как тот пытается шутить, хотя голос уже почти сорвался.

— Ну что, Ник, — пробормотал Генри, — хотя бы крысы свежие. Белок, знаешь ли…

Ник усмехнулся, хоть губы кровоточили.

— Отличная кухня. Знал бы — записался бы в этот ресторан заранее.

Оба рассмеялись. Смех прозвучал глухо, натянуто, но именно он спасал их.

На третий день начался голод. Их почти не кормили — бросали кусок хлеба на двоих, иногда протухшую воду в жестяной банке. Ник делил еду пополам, хотя сам умирал от жажды. Генри пытался возражать:

— Ты жрёшь меньше, чем я.

— Заткнись, — хрипло отвечал Ник. — Если ты умрёшь, то и я умру. Понял?

Генри молчал, а потом снова смеялся. Смех стал другим — с хрипотцой, иногда похожий на кашель, но он всё ещё был живым.

Дни превратились в ад. Их поднимали из ямы только для того, чтобы избить. Иногда заставляли ползти по земле, обливая холодной водой. Иногда просто оставляли лежать под солнцем, связанными, чтобы кожа горела.

Ник чувствовал, как его тело сдаётся. Но каждый раз, когда он смотрел на Генри, он заставлял себя встать, заставлял дышать, заставлял жить.

«Он должен вернуться к детям. Если я упаду — он не выберется. Я не могу дать себе упасть», — повторял Ник внутри себя, словно молитву.

Иногда ночью, когда охранники уходили, они говорили. Шёпотом, так тихо, что их голоса сливались с ветром.

— Ник, — сказал однажды Генри, — если я не выйду отсюда… пообещай, что ты найдёшь их. Мою жену, детей. Скажешь им, что я…

— Заткнись, — резко оборвал Ник. В его голосе прозвучала сталь. — Ты выйдешь. Мы оба выйдем. Если придётся — я сам вырву нас отсюда зубами.

Генри посмотрел на него долго, а потом кивнул.

— Вот за это я и люблю тебя, брат.

И они снова засмеялись. Смех — как оружие, как последний бастион против тьмы.

Утро было серым, как сама смерть. Их вытащили из ямы, связали руки и поволокли через лагерь. Ник чувствовал, как мокрая грязь липнет к босым ступням, слышал лай собак и свист кнутов. Но хуже всего было — видеть глаза Генри. В них ещё жила искра, но она угасала с каждым шагом.

Их привели к деревянному столбу. На площадке стояли пленители, ухмыляясь. Один достал нож, провёл им по ладони — и облизал кровь.

— Сегодня вы запоёте, собаки, — сказал он на ломаном языке.

Ника толкнули на колени. Он стиснул зубы, и лишь мысль одна свербела в голове: «Не показать страха. Не дать им радости. Ради Генри».

Первым били Генри. Удары сыпались тяжёлые, быстрые. Ник рвался вперёд, но его держали. В глазах всё плыло от бессилия и ярости.

— Эй, Ник! — прохрипел Генри сквозь кровь. — Запомни… если они думают, что я сдохну от их ударов… они не знают, сколько я могу выдержать!

И он засмеялся. Хрипло, но искренне.

Смех болью обжёг его сердце.

— Держись, брат, — прошептал он, сжимая кулаки до крови. — Держись ради меня.

Когда настала очередь Ника, он чувствовал каждую трещину в кости, каждый удар как молот по душе. Но он не кричал. Не дал им наслаждения.

Генри, едва держась на ногах, шептал:

— Дыши, Ник… Дыши… Ты сильный. Чёрт, ты самый сильный, кого я знаю.

И эти слова — как костыль, как последний оплот. Ник дышал.

Ночью, полумёртвые, они снова лежали в яме.

— Ну, — прохрипел Генри, — теперь нас можно смело брать в цирк. Мы же, по сути, клоуны. Нас бьют, а мы всё равно смеёмся.

Ник усмехнулся, чувствуя, как трескается губа.

— Ага. Только я требую за такие выступления хотя бы оркестр.

Они смеялись долго, пока голоса не превратились в сип. Смех был безумным, но именно он не давал им превратиться в зверей.

На шестой день начались пытки водой. Их держали с головами в бочках, пока лёгкие не взрывались огнём. Ник выныривал с криком, и первое, что слышал — голос Генри:

— Ты дышишь? Скажи мне, что дышишь!

— Дышу, мать их, — хрипел Ник. — Дышу.

— Тогда мы ещё живы, — отвечал Генри и улыбался сквозь кровь.

В те минуты Ник понял: это уже не просто дружба. Это — что-то большее. Братство, выкованное в аду. Они держали друг друга, как два сломанных столпа, которые не падают только потому, что leaning друг на друга.

Ночь была тяжелее обычного. В яме пахло кровью, гнилью и влажной землёй. Над головой скрипели доски, сквозь щели пробивался свет луны. Ник лежал на боку, не в силах повернуться. Каждое движение отзывалось болью. Но хуже боли было молчание.

— Эй, Ник… — хриплый голос Генри прорезал тьму. — Ты не спишь?

— С таким концертным набором ребер, как у меня, я бы не уснул даже на королевской кровати, — усмехнулся Ник, кашлянув кровью.

Генри хмыкнул:

— А я вот думаю… если выбраться… первое, что сделаю — пойду в парк с детьми. Просто… на карусели. Знаешь, я столько раз обещал, а всё некогда. Работа, служба… А ведь они так ждали.

Ник замолчал, сжав зубы. В темноте слышалось, как Генри тяжело дышит.

— Ты выйдешь, брат, — тихо сказал Ник. — Ты обещал им.

— А если не выйду? — голос Генри дрогнул. — Если они так и будут ждать у окна?

— Тогда… — Ник замялся, горло сжало. — Тогда я сам приду. Сам скажу им, что их отец был героем. И что он любил их больше жизни.

В яме воцарилась тишина. Потом Генри выдохнул:

— Ты, Ник, сволочь… — и засмеялся сквозь слёзы. — Сволочь, потому что умеешь сказать так, что я готов поверить.

Ник улыбнулся. Но внутри всё рвалось.

— Слушай, Ник, — спустя время снова заговорил Генри. — А у тебя кто есть? Ну, кроме меня, разумеется.

Ник долго молчал, прежде чем ответить.

— Был кто-то… давно. Но я выбрал армию, а она выбрала нормальную жизнь. Так что теперь у меня только ты.

— Чёрт, — Генри усмехнулся, — тогда мы официально женаты.

— Только попробуй поцеловать меня — и я задушу тебя твоими же ботинками.

Они оба засмеялись. Смех был надрывный, будто их лёгкие разрывались, но он был настоящим.

Через час, когда они почти провалились в забытьё, Генри снова заговорил, тише, будто шёпотом:

— Ник… если завтра меня не станет… обещай, что вернёшься. Живым.

Ник открыл глаза. В груди кольнуло.

— Не начинай.

— Обещай, брат, — упрямо повторил Генри. — Мне нужно знать, что хоть один из нас вернётся домой.

Ник долго молчал. Потом выдохнул:

— Ладно. Обещаю. Но ты, ублюдок, тоже не вздумай умирать. Я не потащу на себе весь этот мир один.

Генри улыбнулся.

— Знаешь, Ник… если мы выберемся, я поставлю себе татуировку. Наши имена. Чтобы всегда помнить, через что мы прошли.

— Ага. А я куплю тебе цветы и шоколад. На годовщину.

Оба засмеялись. Но в смехе звучала боль. Потому что оба понимали: завтра их мир может закончиться.

Утро началось с железного скрежета. Решётка в потолке ямы поднялась, и сверху хлынул серый свет. В лицо ударил холодный ветер.

— Подъём, животные! — гаркнул один из Линчевателей. — Сегодня у нас праздник.

Генри с трудом поднялся на колени, стиснув зубы от боли. Ник помог ему встать, подхватив под руку. Они обменялись взглядом.

— Ну что, — хрипло сказал Генри, — похоже, мы дождались

— Ещё не дождались, — ответил Ник, сжимая кулаки. — Пока мы живы, ещё рано хоронить.

Их вывели в огромный двор, окружённый самодельной трибуной. На грубо сколоченных скамьях сидели десятки вооружённых головорезов, орали, свистели, требовали крови.

Посреди двора возвышалась круглая арена — земляной круг, ограждённый деревянным частоколом. Внутри лежали брошенные ножи, цепи и ржавые топоры.

Мисси стояла у края арены, её глаза блестели холодом. Она улыбалась, как ребёнок, которому подарили новую игрушку.

— Господа, — её голос звенел в тишине, — сегодня день особенный. Два наших любимых пёсика будут драться друг с другом. До смерти.

Толпа взревела. Ник почувствовал, как кровь застыла в жилах.

— Что?! — выдохнул Генри. — Мы… друг против друга?

Ник не ответил. Он лишь смотрел прямо на Мисси, в её безумные глаза.

— Если откажетесь… — продолжала она, — мы вырежем всех пленных, что сидят внизу. Одного за другим. Сначала детей. А потом и вас.

Генри вздрогнул. Его лицо побледнело.

— Они… они не оставят нам выбора, Ник…

Когда их завели внутрь, двери арены захлопнулись. Толпа разразилась криками.

Они стояли друг напротив друга. Ветер носил по кругу пыль. В руках у Ника был ржавый нож, у Генри — короткая цепь.

Они долго молчали.

— Слушай, Ник… — первым заговорил Генри. Голос его дрожал. — Я не смогу. Я не смогу поднять руку на тебя.

Ник тяжело вздохнул.

— Придётся. Если не мы — то они.

— Но это же мы… — Генри покачал головой. — Мы прошли через всё вместе. Ты спасал мне жизнь, я спасал тебе. Мы жрали крыс, спали в грязи, делили последний кусок хлеба… А теперь — вот так?

— Генри… — Ник шагнул ближе, стиснув нож. — Если хоть кто-то из нас выйдет отсюда — это будет победа.

Генри улыбнулся сквозь слёзы.

— Сука… даже сейчас ты думаешь, как герой.

Они начали медленно кружить друг вокруг друга. Толпа ревела, требуя крови.

Ник смотрел в глаза Генри и видел в них не врага, а брата. Каждый шаг давался тяжело.

— Эй, Ник… — сказал вдруг Генри, улыбаясь сквозь отчаяние. — Помнишь ту ночь в казарме? Когда я храпел так, что тебя чуть не выгнали?

— Помню, — хмыкнул Ник. — Ты ещё говорил, что это не храп, а «военный сон».

Оба рассмеялись. И этот смех в одно мгновение оборвался, превратившись в комок боли в груди.

— Вот дерьмо, брат… — выдохнул Генри. — Я не хочу так.

— Я тоже, — тихо ответил Ник. — Но мы должны.

Генри шагнул вперёд, занеся цепь. Ник поднял нож. Их оружие дрогнуло в воздухе. Толпа замерла.

А в глазах обоих стояли слёзы.

Гул толпы стал невыносимым. Казалось, что воздух дрожал. Сотни глаз ждали крови. Ник и Генри стояли посреди арены, глядя друг другу в глаза, как два брата, которых бросили в мясорубку ради забавы.

— Ну что, — с кривой улыбкой сказал Генри, обматывая цепь вокруг руки, — если что, я всегда хотел быть гладиатором.

— Ты слишком толстый для гладиатора, — ответил Ник.

Генри расхохотался. Его смех прокатился по арене, на секунду заглушив рев толпы.

— Вот дерьмо… даже умирать с тобой смешно.

Первый удар пришёлся по цепи. Металл лязгнул о лезвие ножа, искры осыпались в пыль. Они кружили друг вокруг друга, словно в танце, делая резкие выпады, но каждый раз вовремя останавливались.

— Ты специально так медленно двигаешься? — поддел Ник. — Или просто стареешь?

— Ага, — усмехнулся Генри, — зато у меня харизма!

Они снова сошлись. Цепь ударила по плечу Ника, оставив рваный след. Ник скривился, но не от боли — от того, что это сделал именно Генри.

— Прости… — выдохнул Генри.

— Не извиняйся, — процедил Ник, перехватывая нож. — Мы должны закончить.

Толпа орала всё громче, скандируя их имена. Кто-то бросил в арену кость, кто-то — пустую бутылку. Для Линчевателей это было лишь представление.

— Эй, Ник… — вдруг сказал Генри, тяжело дыша. — А помнишь тот вечер у костра? Когда ты пытался петь?

— Я не пел, — возмутился Ник. — Я читал маршевую песню!

— Ага, — хохотнул Генри, — только звучало так, будто дохлый ворон орёт!

Они оба рассмеялись, а потом в глазах мелькнуло понимание: это их последний смех.

Генри сделал рывок. Цепь обвилась вокруг руки Ника, дёрнула его вниз. Толпа завизжала от восторга. Нож вылетел из его руки, упал в пыль.

Они замерли. Ник на коленях, Генри нависает сверху. В его глазах — отчаяние.

— Я могу закончить это… — хрипло сказал Генри. — Но, чёрт возьми, Ник… Я не могу.

— Ты должен... — Ник поднял взгляд, полные слёз глаза встретились с глазами брата, — иначе мы оба погибнем.

Мисси закричала с трибуны:

— Ну же! Добей его! Мы ждём крови!

Толпа завыла, требуя финала.

Генри шагнул назад, бросил цепь в пыль.

— Пусть подавятся, — сказал он. — Я не убью тебя. Никогда.

Ник медленно поднял нож, вернувшийся в его руку. Он смотрел на Генри, и в груди у него рвалось сердце. Оба боялись смерти, но не хотели показывать страха.

— Генри… брат… если ты не убьёшь меня — они убьют нас обоих. И всех остальных.

Генри закрыл глаза.

— Тогда сделай это быстро.

Мир вокруг замедлился. Толпа исчезла, её рев превратился в гул ветра. Были только двое: Ник и Генри. Два солдата, два брата, два человека, прошедших через ад.

Ник шагнул вперёд. Его рука дрожала. Лезвие ножа блеснуло.

— Нет, я не смогу... — прошептал он.

Генри улыбнулся.

- Я тебя понимаю

Сказал Генри эти слова, после чего вонзил острый клинок прямо себе в шею

- НЕЕТ

— Спасибо, что был рядом.

Его губы ещё раз дрогнули.

— Не плачь, баран… Спасибо.

И замер.Не смогший выбрать семью или друга, он выбрал себя.

Ник рухнул на колени, обняв бездыханное тело. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с грязью. Он рыдал, как ребёнок, забыв про толпу, про Мисси, про весь мир.

Толпа взревела от восторга.

Для них это было шоу.

А для Ника — смерть половины его самого.

Он поднял голову к небу и закричал. Крик боли, крик утраты, крик человека, потерявший друга

Внезапно появились военные, устранили террористов и освободили пленников, один из них подошёл к Нику и спросил:

"Парень, ты чего разнылся, мы тебя спасли, ты сможешь жить"

- Нет, теперь уже нет...