Сила зверя

Кемир стоял на коленях. Это было уже не сражение — это была агония. Меч, некогда выкованный лучшими кузнецами Марбруса, теперь превратился в бесполезный кусок металла, зазубренный, погнутый, не способный даже поцарапать каменную шкуру твари. Кровь из рассечённой брови заливала левый глаз, мир расплывался в багровой дымке, и каждый вздох давался с таким трудом, будто воздух вокруг превратился в густую смолу.

«Какой же он сильный…» — пронеслось в голове. А следом, почти сразу: «Нет. Скорее… непробиваемый».

Тварь нависала над ним, чёрная туша, заслоняющая небо. Её маленькие белые точки-зрачки смотрели на Кемира с чем-то, отдалённо напоминающим любопытство. Она не торопилась. Знала, что жертва никуда не денется. Играла.

Манри, сидящий за деревом, сжимал руками плечо раненого воина, пытаясь остановить кровотечение. Но мысли его были не здесь. Они были там, где старший брат стоял на коленях перед смертью.

«Долго не протянем, — думал он, лихорадочно перебирая в голове варианты. — Кемир силён, но он на грани. Ещё один удар — и всё. А мне… мне нечем помочь. Ни оружия, ни сил. Только эти дурацкие глаза, которые чешутся так, будто в них песка насыпали».

Он потёр веки, и в этот момент взгляд его случайно скользнул в чащу. Туда, где деревья смыкались в непроглядную стену, где даже солнечный свет не смел нарушить вечную тьму.

Кто-то смотрел на него.

Манри не видел глаз, не видел лица, не видел ничего, кроме чёрной пустоты между стволами. Но он знал. Он чувствовал этот взгляд всем своим существом — как мурашки, бегущие по спине, как холодок, сжимающий сердце, как древний, животный страх, который не подчиняется разуму.

Он хотел крикнуть, указать, предупредить, но горло перехватило. А когда страх на миг отпустил, и он обернулся, чтобы посмотреть снова — там уже никого не было. Только тьма.

— Кемир! — крик вырвался сам собой, потому что тварь наконец перестала играть.

Огромная лапа поднялась для последнего удара. Кемир, стоя на коленях, даже не пытался увернуться — не видел, не мог, не успевал. Манри зажмурился, не в силах смотреть.

Но удара не последовало.

Вместо этого раздался рёв. Не тот, оглушающий, торжествующий, который они слышали раньше. Этот был другим — полным боли, ярости и… страха?

Манри открыл глаза и увидел. Из переносицы твари, из того места, где даже их мечи не оставляли царапин, торчало нечто длинное, изогнутое, чёрное. Клинок. И кто-то, стоя на спине чудовища, сжимал рукоять обеими руками, вгоняя оружие всё глубже и глубже.

— КАДЛЕР! — выдохнул Манри.

А потом случилось невероятное. Клинок, погружённый в голову твари, вспыхнул. Не светом — тьмой. Чёрное пламя, лишённое тепла, вырвалось из раны, обвило морду чудовища, и тварь забилась в судорогах, отступая, шатаясь, размахивая лапами, но Кадлер держался. Он висел на своём мече, как флаг на древке, и лицо его, залитое кровью и какой-то чёрной пылью, светилось безумной, торжествующей улыбкой.

— Ну что?! — заорал он, перекрывая рёв чудовища. — Кто теперь непробиваемый?!

Клинок вышел из раны с влажным хлюпающим звуком. Тварь пошатнулась, заваливаясь на бок, и Кадлер спрыгнул, перекатился, вскочил на ноги. Меч в его руке больше не казался ржавой железкой — он дышал, пульсировал, и чёрная сталь его впитывала свет, оставляя вокруг клинка зону абсолютной темноты.

— Братья, — Кадлер перевёл дыхание и оглянулся на Кемира и Манри, — простите, что задержался.

---

Десятью минутами ранее

Кадлер стоял перед чёрным мечом, вонзённым в каменное ложе, и медленно обходил его по кругу, как зверь, принюхивающийся к добыче. Клинок был огромен — с него ростом, даже чуть повыше. Чёрный, ржавый, грязный, настолько заросший вековой пылью и копотью, что разглядеть хоть какой-то узор на рукоятке или гарде не представлялось возможным. Просто железка. Старая, никому не нужная железка, торчащая из камня в забытой богами пещере.

«Спасти ближнего своего можно, отобрав силу зверя…»

Кадлер повторил слова с таблички про себя, потом вслух, будто проверяя, не изменят ли они смысл, если прозвучат в полный голос. Не изменили.

Он сделал шаг. Ещё один. Протянул руку. Коснулся рукояти кончиками пальцев — холодный, шершавый металл, ни намёка на тепло, ни проблеска жизни.

— Ну, — сказал он мечу, словно старому знакомому, — давай знакомиться.

Он взялся за рукоять полностью.

И мир взорвался болью.

Кадлер никогда не думал, что можно чувствовать всё сразу — и ток, бьющий по рукам, и кипящее масло, стекающее по позвоночнику, и сотню молотков, бьющих по голове одновременно. Сердце его заколотилось с такой скоростью, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, а рука, сжимающая рукоять, свелась судорогой, и он понял с ледяным ужасом: отпустить не получится. Меч не отпускал. Меч держал.

— А-а-а-а-а! — крик вырвался из горла, полетел по пещере, отразился от стен, вернулся многократным эхом, и в этом эхе Кадлеру почудился смех. Смех старого, злого, уставшего ждать.

Боль не утихала. Она росла, вгрызалась в сознание, вытесняя всё — страх, отчаяние, даже память о том, зачем он здесь. Оставалось только тело, сжимающее рукоять, и чужое, древнее присутствие, которое билось в его мозг, как таран в ворота крепости.

«Почему ты такой агрессивный?!» — мысль возникла сама собой, отчаянная, детская, нелепая. Но Кадлеру казалось, что если он не скажет этого вслух, если не обратится к этой… вещи, к этому железу, которое вдруг оказалось живым, то сойдёт с ума.

— Я чувствую, что ты злой! — закричал он, и голос его сорвался на хрип. — Я потревожил тебя, да?! Ты поэтому бьёшь по моим мозгам?!

Боль чуть ослабла. Или ему только показалось. Кадлер, задыхаясь, выдохнул:

— Помоги мне… Прошу…

Тишина. И в этой тишине он вдруг ясно, отчётливо понял, что происходит. Меч не просто атаковал. Меч проверял. Испытывал. Хотел знать, кто посмел прикоснуться к нему после стольких лет забвения. И Кадлер, стиснув зубы, ответил на эту проверку так, как умел только он — бесшабашно, дерзко, по-дурацки.

— Ты бьёшь меня в мозг, — прохрипел он сквозь сведённые челюсти. — Да только зря стараешься! В голове у меня… ничего, кроме мышц! НЕТ!

И он засмеялся. Сквозь боль, сквозь слёзы, сквозь безумную пульсацию в висках — засмеялся так, что эхо подхватило этот смех и понесло по пещерам, сталкиваясь со стенами, дробясь, множась. Он смеялся, и рука его сжимала рукоять всё крепче, но теперь уже не потому, что меч не отпускал. А потому, что Кадлер сам не хотел отпускать.

— Ну всё, — выдохнул он, когда боль вдруг схлынула, оставив после себя странную, звенящую пустоту. — Теперь ты со мной.

Он дёрнул меч вверх. И вытащил. Так легко, что не удержался и полетел на спину, грохнувшись затылком о каменный пол. Меч, вырванный из каменного ложа, описал в воздухе дугу и с глухим стуком упал рядом. Чёрный. Ржавый. Но в ржавчине этой теперь угадывались письмена, древние, нечитаемые, и они слабо мерцали, будто угли, готовые разгореться вновь.

Кадлер поднялся. Подобрал меч. Тот был тяжёл — невероятно тяжёл для своего размера, но Кадлер держал его без усилий, словно они ждали друг друга всю жизнь.

— У всех знаменитых мечей есть имена, — сказал он вслух. — Я читал. Значит, и у тебя должно быть.

Он задумался, глядя на чёрное лезвие, на едва заметные письмена, на тьму, что клубилась у самой кромки стали.

— Ау-мин, — произнёс он наконец. — Тёмный спутник. Или… чёрный, который идёт рядом. По-афирдски это красиво звучит, правда?

Меч молчал. Но Кадлеру показалось, что тяжесть в руке чуть изменилась, стала удобнее, словно оружие устраивалось поудобнее в ладони нового хозяина.

— Пойдём, — сказал Кадлер и побежал к выходу.

Настоящее время

Кемир смотрел на младшего брата и не верил своим глазам. Тот стоял, держа в руках клинок, от которого, казалось, сама тьма исходила, и улыбался той своей дурацкой, бесшабашной улыбкой, которая всегда означала: «Я в порядке, всё под контролем, и вообще, что вы на меня смотрите?»

— Где ты был?! — крикнул Манри, выбегая из укрытия. — Мы думали… я думал…

— Потом расскажу! — Кадлер уже бежал к твари, которая, шатаясь, пыталась подняться. — Сейчас главное — добьём её!

— Стой! — Кемир, пошатываясь, встал на ноги. — Ты не знаешь её слабых мест!

— Зато я знаю, что этот меч её проткнул! — отозвался Кадлер. — А если проткнул один раз — проткнёт и второй!

Он прыгнул. Не так ловко, как мог бы, — сказались ушибы и, возможно, сломанное ребро. Но достаточно быстро. Ау-мин в его руке описал дугу и снова вонзился в спину чудовища. Тварь взревела, попыталась сбросить наездника, но Кадлер держался, вгоняя клинок всё глубже, пока тот не вошёл по самую рукоять.

— Кемир! — заорал он. — Сейчас! Бей!

Кемир не раздумывал. Разбитый меч, который он сжимал в руке, мог быть бесполезен против каменной шкуры твари. Но если рана уже открыта, если клинок Ау-мина пробил защиту…

Он рванул вперёд, игнорируя боль в голове, игнорируя кровь, заливающую глаза, и нанёс удар. Точно в то место, где чёрное лезвие уже вошло в плоть чудовища. Обычная сталь, ничего особенного — но она вошла. Вошла по самую рукоять, потому что туда, куда проник Ау-мин, больше не было защиты.

Тварь взревела в последний раз. Огромное тело её дрогнуло, завалилось, и с оглушительным грохотом рухнуло на землю, поднимая тучу пыли.

Кадлер, чудом не придавленный, скатился с поверженного врага и растянулся на траве, тяжело дыша. Ау-мин лежал рядом, чёрный и спокойный, и письмена на его лезвии пульсировали ровным, угасающим светом.

— Живы… — выдохнул Манри, подбегая к братьям. — Мы живы!

— Живы, — согласился Кемир и, кажется, только сейчас позволил себе упасть на колени. — Ты, Кадлер… ты откуда…

— Потом, — отмахнулся тот, глядя в небо, которое снова стало голубым, потому что фиолетовое марево аномалии начало рассеиваться. — Всё потом. Сейчас… дайте просто полежать.

Они лежали втроём на траве, перепачканные кровью и землёй, рядом с тушей поверженного чудовища, и слушали, как шумят деревья. Где-то в лесу трещали ветки — это отец с Таширом наконец пробили барьер и бежали к ним, но до них было ещё далеко. А здесь, на маленьком клочке земли, было тихо и спокойно.

Кадлер закрыл глаза и улыбнулся.

— Ау-мин, — сказал он тихо. — Хорошее имя. Правда?

Меч, лежащий рядом, не ответил. Но в этот раз Кадлеру и не нужен был ответ.

Барьер аномалии рассеялся, как утренний туман под лучами солнца. Трава, до этого скрученная в неестественные спирали, медленно распрямлялась, воздух становился легче, и даже тени деревьев обрели привычные очертания. Энри и Ташир выбежали на поляну и замерли.

Картина открылась им страшная и удивительная. Трое израненных воинов пытались подняться, опираясь друг на друга. Кемир стоял на коленях, его лицо было залито кровью, но он всё ещё сжимал в руке погнутый меч. Манри, бледный, с красными от напряжения глазами, перевязывал плечо одному из солдат. А Кадлер… Кадлер стоял посреди поляны, опираясь на чёрный, источающий тьму меч, и улыбался. Рядом с ним, распластавшись в траве, лежала огромная туша чудовища, из головы и груди которого торчали зияющие раны.

— Дети! — Энри рванул вперёд, забыв о всякой осторожности. — Кемир! Кадлер! Манри!

Он подхватил Манри, помогая ему удержаться на ногах, затем перевёл взгляд на Кадлера — тот, шатаясь, но стоял, и улыбка не сходила с его лица, хотя ноги явно дрожали. А Кемир… Кемир, едва держась, смотрел на отца, и в его глазах была не гордость победителя, а стыд.

— Отец, — голос старшего брата дрогнул, — я… я слабак. Не уберёг братьев. Не смог защитить воинов. Прости.

Энри, не говоря ни слова, подхватил его на руки — Кемир был тяжёлым, но отец не чувствовал веса. Он прижал старшего сына к груди, чувствуя, как кровь пропитывает его одежду.

— Ты сражался, — сказал он тихо, но твёрдо. — Ты сражался, пока мог. А это не слабость, Кемир. Это — долг. И ты выполнил его.

Кадлер, опираясь на Ау-мин, подошёл ближе.

— Кемир, ты сражался лучше всех нас. Если бы не ты… мы бы не продержались. Ты дал нам время. Мне — время, чтобы найти это.

Он кивнул на чёрный меч, и в голосе его впервые прозвучала не бравада, а искренняя благодарность.

— Правда, — подтвердил Манри, подходя к братьям. — Если бы ты не держал эту тварь, пока мы… пока Кадлер… — он запнулся, не зная, как объяснить то, что произошло в пещере. Вместо этого он перевёл взгляд на чёрный клинок. — Что это за штука? Откуда он у тебя?

— Нашёл в пещере, — Кадлер гордо похлопал по рукояти. — Там была табличка: «Спасти ближнего можно, отобрав силу зверя». И этот меч. Я просто взял его.

— Просто взял, — с сомнением протянул Кемир. — И он тебя не…

— Он попытался, — усмехнулся Кадлер. — Но я оказался упрямее.

Ташир, закончив осматривать раненых, подошёл к ним и протянул руку:

— Дай-ка взглянуть, племянник.

Кадлер без колебаний передал меч дяде. Ташир взялся за рукоять, и в тот же миг лицо его перекосилось. Он дёрнулся, пытаясь удержать оружие, но клинок потянул его вниз, и с глухим стуком вошёл в землю по самую гарду.

— Аагрх! — выдохнул Ташир, сгибаясь под тяжестью. — Чего он такой тяжёлый?!

Он попытался поднять его снова, но меч не двигался. И тогда Ташир замер, прислушиваясь к чему-то, что чувствовал только он. В его красных глазах мелькнуло удивление, смешанное с опаской.

— Он… не просто тяжёлый, — сказал Ташир медленно. — Он не слушается постороннего. И… — он убрал руки, давая Кадлеру забрать оружие, — высасывает силы. Словно живой.

Кадлер поднял меч, и тот лёг в его руку, будто всегда был здесь.

— Он и есть живой, — просто сказал юноша. — Я назвал его Ау-мин. «Тёмный спутник». Он… он выбрал меня. По-другому не объяснить.

Ташир перевёл взгляд на поверженную тушу, затем снова на меч.

— Неужели это он сделал такое с этим фаллом?

— Фаллом? — Кадлер оглянулся на чудовище. — Это зубастое чучело так называется?

— Ага, — Ташир подошёл к туше, внимательно осматривая раны. — В Коне их так называют. Раньше это был простой горностай, или куница, или кто там… а после встречи с аномалией становится вот этим. Никто точно не знает, как они появляются — то ли что-то съедают, то ли воздух меняет.

— Ну, теперь это не важно, — Кадлер поднял Ау-мин над головой, и чёрный клинок на миг блеснул в лучах заходящего солнца. — У меня есть он.

Ташир улыбнулся, но в этой улыбке была не только радость за племянника, но и тень беспокойства.

— Значит, меч выбрал тебя. Придётся научить тебя им владеть. И… — он покосился на Энри.

Король едва заметно качнул головой. Ташир понял и закончил иначе:

— …но сначала нужно понять, как он устроен. Посмотри на него — он весь в грязи, в какой-то корке, даже письмена не разобрать. Пока не очистим, не изучим — нечего и думать о тренировках.

Кадлер, не теряя энтузиазма, кивнул и сунул меч за спину, приладив к ремню. Ау-мин, казалось, с готовностью занял своё место.

— Я потом всё расскажу, — бросил он на ходу, направляясь к раненым воинам. — А сейчас надо помочь.

Манри последовал за ним, и вскоре все трое братьев уже хлопотали возле пострадавших. Энри опустил Кемира на подстилку в медицинской повозке, которая как раз подъехала, и отошёл к Таширу.

— Ты уверен, что это действительно фалл? — тихо спросил он.

— Абсолютно, — Ташир понизил голос, чтобы дети не слышали. — Но… ядра нет.

— Как это — нет?

— А вот так. Нет, и всё. Гляди, — он указал на раны в голове и груди чудовища, — дыры сквозные. Внутри пусто. Можно сказать, кукла фалла. Оболочка.

— Хочешь сказать, им управляли? — Энри нахмурился.

— Вряд ли. Скорее… не знаю. Видишь, Кадлер ударил прямо в глаз, а там мозг и сосуды, но нет никаких паразитов. Так что одно из двух. Или это новый, неизвестный вид, который рождается без ядра, или появился тот, кто умеет подчинять монстров, не оставляя следов.

Энри долго смотрел на тушу, вспоминая свою молодость, когда он сам ходил в походы против подобных тварей. Никогда он не видел такого. Никогда.

— Думаю, надо закопать это подальше, — сказал он наконец. — Туда, где нет людей. Мало ли…

— Согласен, — Ташир хлопнул его по плечу. — А пока — возвращаемся. Дети заслужили отдых. И, — он усмехнулся, — Кадлер заслужил право похвастаться мечом.

Повозка медленно катилась к Марбрусу. Солнце уже почти село, и сумерки мягко укутывали лес, превращая его в тёмное, ворсистое одеяло. Кадлер сидел на краю повозки, свесив ноги, и с увлечением чистил Ау-мин куском грубой ткани. Но чёрная корка не поддавалась — казалось, она была не грязью, а частью самого металла, и там, где ткань стирала один слой, на его месте тут же вырастал новый.

— Что за напасть… — буркнул Кадлер, с досадой разглядывая клинок. — Никак не отмывается.

— Может, это и не грязь, — заметил Манри, сидевший рядом. — Может, это его природа.

— А может, он просто старый и ржавый, — хмыкнул Кадлер, но в голосе его не было разочарования.

Кемир, укутанный в плащ, полулежал на подстилке, и Энри, сидевший рядом, то и дело поправлял ему повязку на голове. Кемир смотрел на братьев, и в его глазах, несмотря на усталость и боль, теплилась гордость.

— Вот Рори удивится, когда вернётся, — сказал вдруг Кадлер, глядя на меч. — У меня первым появился меч с именем. Хы-хы!

— Не надейся, — отозвался Манри. — Он вернётся, и у него, глядишь, будет посох из чистого льда или что там у икассийцев в моде.

— Завидуешь, — прищурился Кадлер.

— Просто констатирую факт.

Они смотрели, как лес по обе стороны дороги редеет, уступая место полям. Вдалеке уже виднелись огни Марбруса — тёплые, уютные, обещающие дом, ужин и долгожданный покой.

Манри обернулся, бросив последний взгляд на чернеющую стену леса. И снова — в который раз за сегодня — его пробрала дрожь. Там, в глубине, где деревья смыкались в непроглядную тьму, ему почудилось, что кто-то смотрит. Тот же взгляд, что в начале битвы. Холодный, немигающий, чужой.

— Манри, — голос отца вернул его к реальности. — Ты побледнел. Всё хорошо? Может, остановиться? Укачивает в повозке?

Манри дёрнулся, поспешно отворачиваясь от леса.

— Ах… нет, отец. Всё в порядке. Просто слегка прохладно здесь.

— Странно, — Энри нахмурился, но промолчал, только укутал сына плащом, который прихватил с собой.

А про себя подумал: «Холодно? Да хоть до нитки раздевайся — жарко же…»

Кадлер тоже взглянул на лес. Тьма за их спинами сгущалась, и чёрные деревья казались теперь не просто лесом, а огромной, распахнутой пастью, готовой проглотить всё, что осталось позади.

— Вот Рори удивится, — повторил он, словно пытаясь убедить себя, что всё закончилось. И добавил, уже тише: — Интересно, как там он?

Повозка въехала в ворота Марбруса, и город, как всегда, встретил их шумом, светом, запахами ужина. Всё было как обычно. Но каждый из них — Энри, Кемир, Манри, Кадлер — знал, что этот день изменил их. Навсегда.

Караван Рори тем временем подходил к Тодуне. Дорога вилась вдоль берега, и бескрайнее Дельское море сверкало на солнце тысячами искр. Повозка мерно покачивалась, убаюкивая, и Рори, утомлённый долгой дорогой, спал, положив голову на плечо Найсии. Та сидела неподвижно, охраняя его покой, и лишь иногда поглядывала в окно — на море, на остров, на далёкие горы на горизонте.

Элиан, ехавший впереди, на пару секунд придержал коня, чтобы поравняться с окном повозки. Он скосил глаза, заглядывая внутрь, — принц спал, воительница бодрствовала, чёрный клинок её покоился на коленях, всегда под рукой. Клерик задержал взгляд на лице Рори, на его алых волосах, разметавшихся по подушке, и что-то мелькнуло в его глазах — то ли сомнение, то ли жалость, то ли холодный расчёт.

— Скоро, — сказал он тихо, так, чтобы никто не услышал. — Совсем скоро.

Он пришпорил коня и уехал вперёд, оставив повозку позади. А Найсия, не открывая глаз, лишь крепче сжала рукоять меча.

Впереди был Хольсбург. Впереди была встреча с императрицей. Впереди было неизвестное.

И где-то там, в далёком Марбрусе, братья Рори, пережившие свой первый настоящий бой, смотрели на огни родного города и думали о том же: «Как там он? Жив ли? Вернётся ли?»

Две линии судьбы, две дороги, два пути — но в этот вечер они сошлись в одном: в надежде. И в тревоге, которая не проходила, даже когда огни города укрыли путников своим тёплым, обещающим светом.