Угасающее алое солнце

В царстве Афирдском, что на земле Лэндлайф, под южным солнцем, палящим и ясным, стояли неприступные гранитные чертоги отца их, короля Энри, прозванного Мирным. Не за любовь к тишине нарекли его так, но за ту грозную, железную стабильность, что он даровал своему народу. Ибо знали афирдцы, от мала до велика, о своем предначертании — участвовать в грядущей Битве Сумерек, последней схватке света и тьмы. Потому и жили по-спартански, где звон меча был колыбельной, а боевой строй — азбукой.

И были у короля Энри четыре сына, четыре столпа, на коих должен был держаться будущий щит Афирды.

Кемир, первенец, чья грива цвета спелой меди отливала благородным золотом на солнце. Он был воплощением добродетелей своего народа. Строгий, молчаливый, с взором, что видел не играющих мальчишек, а будущих воинов своего строя. В десять лет он уже мог сутки маршировать в полной выкладке, а в двенадцать — склонить на совете седовласых генералов веским и продуманным словом. Любовь его к братьям была не нежностью, а суровой ответственностью кузнеца за свой металл. Он был тем гранитом, о который должны были точиться их клинки.

Манри, средний, чьи волосы были цвета темного вина, а ум — острее отточенного стилета. Где Кемир брал силой и дисциплиной, Манри брал хитростью и расчетом. Он обожал стратегию, шахматы и задачи на тактику. Его характер был подобен прибрежному бризу — он мог быть ласковым и убедительным, а в следующий миг — обрушиться ледяным укором. Он соревновался со всеми, но не в силе удара, а в силе мысли, и пытливым, цепким умом своим он уже тогда видел изъяны в планах даже маститых полководцев.

Кадлер, второй из средних, рыжий, как осенний пожар. Если Кемир был гранитом, а Манри — текучей водой, то Кадлер был неуемным пламенем. Вспыльчивый, прямой, с сердцем, открытым как ворота крепости, он жил по законам чести и кулака. Он не ходил — он мчался. Не говорил — он возглашал. Его любовь была шумной, всеобъемлющей и выражалась в крепких объятиях, способных сломать ребро, и в готовности затеять драку с любым, кто посмеет усомниться в чести его семьи. Он был воплощением яростного духа Афирды, не знающим сомнений и страха.

И был у них младший — Рори.

Его алые волосы, цвет свежей крови и утренней зари, выделялись даже среди этой огненной рати. Но не волосы были его отличием, а хворь, что поселилась в его груди с младенчества. Туберкулёз, чахотка, зовущаяся «бледной гостьей», сделала его тело тростником на ветру, а губы — синими от малейшего усилия. Пока братья на плацу отрабатывали «танец мечей», Рори, задыхаясь, проделывал круг по дворцу, и это была для него целая битва.

Он был ленив, но лень его была не от безделья, а от пессимистичного понимания тщетности усилий. «Зачем стараться, если я все равно на сотню шагов позади?» — словно говорил его потухший взор. Но стоило ему оказаться в царской библиотеке, среди свитков и фолиантов, тлен покидал его. Он погружался в летописи былых сражений, в поэмы о дальних странах, в трактаты о звездах и философии. Он был романтиком, чье хрупкое тело не могло вместить буйства его духа. Он видел в битве не доблесть, а трагедию, в славе — бремя, а в предначертанном Рагнарёке — ужасную, несправедливую необходимость.

И все его любили.

Кемир видел в его слабости не позор, а иное поле брани. Он приходил к нему после тренировок и, отложив свой меч, терпеливо слушал рассуждения младшего брата о тактических просчетах в битве при Долине Теней. Его суровая любовь к Рори была тихой и практичной — он приказывал слугам топить его покои жарче и следил, чтобы ему всегда приносили самые свежие фрукты.

Манри находил в Рори единственного достойного собеседника. Он использовал его как живой полигон для своих стратегий. «Рори, а если бы враг атаковал не с фланга, а с тыла, используя магию тумана?» — спрашивал он, и брат, отложив книгу, начинал строить витиеватые гипотезы, находя такие лазейки в планах Манри, что тот лишь восхищенно хмыкал: «Вот черт! А я и не подумал!»

Кадлер же любил его яростно и просто. Он таскал Рори, завернутого в одеяла, на своих богатырских плечах показывать ему самые красивые места сада, залитые солнцем. Он приносил ему диковинные камни и перья экзотических птиц. «Ничего, братец! — гремел он, хлопая Рори по спине так, что тот едва не кашлял легкими. — Вырастешь — окреешь! А пока я за двоих буду драться! Ты умом, а я силой!»

Их отец, король Энри Мирный, смотрел на младшего сына с бездной грусти в строгих очах. Он видел в его алых волосах знак судьбы, но видел и то, как хрупок этот сосуд. Он не заставлял его брать в руки меч, разрешив ему быть летописцем и советником, оружием коего будет слово.

Так и росли они под южным солнцем Лэндлайфа: три богатыря из огня и гранита, и меж них — хрупкий алый цветок, в чьей груди таилась не только губительная чахотка, но и мудрость, что однажды должна будет спасти их всех. Ибо предначертание — не всегда прямой путь воина. Иногда оно стучится в дверь к слабому телом, но сильному духом, к ленивому пессимисту, чье сердце, вопреки всему, способно на великую, всепобеждающую любовь.

Комнаты Рори были самыми теплыми во всем дворце. Воздух здесь был густым и пряным от запаха старых книг, лечебных трав и дымящихся углей в очаге. Свет падал сквозь арочное окно, обрамленное резным алебастром, и ложился на ковер, сотканный с изображениями сражений и мифических зверей.

Напротив Рори, в глубоком кресле, восседал король Энри Мирный. Его борода, рыжая с проседью, казалась высеченной из камня, но взгляд, устремленный на сына, был мягким.

«...и говорят, в день битвы при Багровых Холмах, — размеренно говорил Энри, — ее алый шлем был виден на поле брани как путеводная звезда. Враги ломали строй, думая, что она в одном месте, а она уже возникала в другом, сея хаус и вселяя в наших воинов несокрушимый дух. Не меч, а воля решала исход. Такой была моя мать. Твоя бабушка. Афирда Великая».

Рори, укутанный в одеяло, смотрел в потолок, где резной деревянный дракон сжимал в лапах солнечный диск. «Она прожила три тысячи лет, отец? И пала в бою?»

«Пала. Но не была побеждена. Она отдала свою жизнь, чтобы тысячи ее детей продолжали жить. Ее дух стал щитом для нашего народа, а ее имя — названием нашей земли. Она... просветлилась в последнем сражении, перестав быть просто воином, став самой Войной и самым Миром одновременно».

Рори медленно перевел взгляд на отца. В его глазах светилась не гордость, а тихая тоска. «А... а что бы она сказала, увидев меня? Не воина, а... читателя. Не меч, а свиток. Не силу, а кашель».

Энри наклонился вперед и положил свою огромную, покрытую шрамами руку на хрупкое плечо сына. «Однажды, сын мой, она сказала мне: «Сила, что ломает вражеские стены, — доблесть. Но сила, что удерживает свои стены от падения, не применяя меча, — мудрость». Она собирала вокруг себя не только богатырей, но и поэтов, и стратегов. Ты носишь ее алые волосы, Рори. И, возможно, ее прозорливость. Не спеши судить себя».

В этот момент в покои без лишних церемоний вошли трое братьев. Кемир — первый, его медные волосы были убраны назад, с лица стекали капли воды после тренировки. За ним, словно тень, скользил Манри, его темно-бордовые кудри были в легком беспорядке, а глаза сразу же оценили обстановку. И, наконец, ввалился Кадлер, его рыжая грива торчала во все стороны, а с его потертой кожаной кирасы пахло конем и пылью плаца.

«Отец, — кивнул Кемир, почтительно склонив голову. — Рори. Не помешали?»

«Ничуть, — Энри поднялся, его могучая тень на мгновение закрыла всех. — Мне пора. Совет ждет. Утешайте брата». Он вышел, и в комнате воцарилась иная атмосфера — более живая и шумная.

Кадлер сразу же плюхнулся на краешек ложа Рори, отчего тот покачнулся. «Ну что, книжный червь, не засох еще тут? Принес тебе кое-что!» Он швырнул на одеяло странный изогнутый камень, похожий на окаменевший коготь. «Нашел у самого обрыва! Говорят, это коготь Грифона Скального! Можешь изучать!»

Манри, тем временем, уже подошел к столу и листал одну из раскрытых книг. ««Тактика партизанской войны в горной местности»? Скучища. Тут нет ни одного упоминания о контрнаступлении с использованием зажигательных смесей. Примитивно».

«Мне нравится, как они описывают использование самой земли как союзника, — тихо сказал Рори, беря камень. — Спасибо, Кадлер. Он... интересный».

Кемир стоял у окна, глядя на внутренний двор дворца, где маршировала стража. «Отец снова рассказывал о бабушке?» — спросил он, не поворачиваясь.

Рори вздохнул. «Да. Иногда мне кажется, что я живу в ее тени. Тени, которую отбрасывает ее огромная статуя у входа во дворец».

«Вздор, — отозвался Манри, не отрываясь от книги. — Статуи не думают. А ты думаешь. Лучше бы отец рассказал, как она решала логистические вопросы при снабжении десятитысячной армии. Вот это был бы урок».

Кадлер фыркнул: «Вечно ты с своими поставками! Она была великим воином! Рубилась направо и налево!»

«И осталась бы без головы на третий день, если бы рубилась без твоего «скучного» снабжения, — парировал Манри.**

Рори смотрел на них, и вдруг его прорвало. Тихий голос перекрыл спор братьев. «А вы... вам не интересно, что там? За стенами? Не на плацу, не в военном лагере, а... там?»

Все замолчали и посмотрели на него.

«О чем ты, брат?» — спросил Кемир, поворачиваясь.

«Вот смотрите, — Рори жестом указал на окно. — Мы видим двор, колоннаду, статую. Но за этими стенами — весь город. Да что город! Вся Афирда! Я читаю... читаю про другие земли. Где растут деревья с листьями размером с щит, где люди строят дома не из гранита, а из белого камня, который кажется кружевом. Где есть моря не из синей воды, а из золотого песка. Я хочу... я хочу увидеть обычный рынок. Услышать, как кричат торговцы рыбой. Понюхать не пыль библиотек и пот плаца, а запах свежеиспеченного хлеба из уличной пекарни. Увидеть, как живут те, кого мы с вами должны однажды защитить».

Он говорил все быстрее, и на его бледных щеках выступил румянец, а в глазах загорелся тот самый огонь, которого братья никогда не видели на тренировках.

Кадлер смотрел на него, раскрыв рот. «Но... там же грязь, толпа, давка. Ты же заболеешь еще сильнее!»

«Одного дня хватит, — прошептал Рори. — Всего одного дня. Чтобы понять, ради чего мы все это делаем. Ради чего бабушка Афирда отдала жизнь. Не ради самой войны, верно? А ради... запаха свежего хлеба».

Манри закрыл книгу с глухим стуком. Его цепкий ум уже работал. «Это... безумно рискованно. Для тебя. Для нашей репутации, если принца увидят в таком немощном виде...»

Но Кемир, старший, чье слово было законом, молчал. Он смотрел на младшего брата, на этот странный огонь в его глазах, и в его суровом сердце что-то дрогнуло. Он видел не слабость, а иную форму тоски по долгу. Тоски по своей Афирде.

«Это невозможно, — строго сказал Кемир, и Рори потух. — Но... — он сделал паузу, — я подумаю. Возможно, есть способ показать тебе царство... без такого риска».

И в этих словах, в этой крошечной уступке, рождалась не просто братская снисходительность, а первая трещина в предначертанной судьбе. Ибо желание слабого принца увидеть не поле брани, а мирную жизнь, оказалось самой дерзкой авантюрой из всех, что они могли представить.

План созревал в голове Манри, как сложная шахматная комбинация. Он выжидал неделю, пока король Энри не отбыл на смотр гарнизонов в приграничные крепости. Власть во дворце, по традиции, перешла к Кемиру. И вот, в глубокую ночь, когда лишь лунный серп подсвечивал резные арки галерей, трое братьев собрались в покоях Рори.

Воздух был густым от запаха лечебных трав и старого пергамента. Рори спал беспокойно, его дыхание было неглубоким и свистящим. Когда Кадлер, движением, неожиданно мягким для его мохнатой руки, разбудил его, младший брат уставился на них мутными от сна глазами.

«Что... что случилось?» — прошептал он, садясь и тут же закашлявшись.

«Тише, брат, — сказал Кемир, его голос в полумраке звучал особенно властно. — Мы исполняем твое желание. Сегодня ты увидишь город».

Рори протер глаза, не веря. Но в лицах братьев он увидел решимость. Кадлер, стараясь не шуметь, зажег несколько дополнительных светильников. Когда свет упал на Рори, братья замерли.

Он сидел на кровати, завернутый в простыню, и его тело, лишенное мускулатуры, которую они считали само собой разумеющейся, выглядело хрупким, почти детским. Позвоночник выпирал под бледной кожей, ключицы были резко очерчены. Но больше всего их поразили волосы. Они не стриглись годами, и теперь, распутанные ото сна, алые пряди, словно река застывшего огня, струились по его плечам, спине и спадали с кровати, почти касаясь пола.

«Клянусь Афирдой... — выдохнул Кадлер, не в силах скрыть шок. — Рори... мы же приносили тебе еды... Ты же ел?»

«Я... ел, — тихо ответил Рори, глядя в сторону. — Просто «Белая Гостья» забирает не только воздух из легких. Она забирает и вкус к пище. Я ем, потому что надо. Не потому что хочется».

Манри, обычно язвительный, молча подошел, взял с прикроватного столика гребень и, встав на колени, начал медленно, с неожиданным терпением, расчесывать спутанные алые пряди. «Цирюльники — трусы и глупцы. Болезнь не переходит через волосы. Это предрассудок». Его пальцы, ловкие от обращения с шахматными фигурами и кинжалами, были удивительно нежны.

Кемир, тем временем, достал из мешка простую, грубую одежду из небеленого льна — ту, что носят писцы или младшие торговцы. «Надо будет спрятать эти волосы, — сказал он, глядя на работу Манри. — Они... слишком узнаваемы».

Когда Манри закончил, он заплел алые косы в одну толстую косу и ловко убрал ее под просторный капюшон темного плаща, который принес Кадлер. Одежда висела на Рори, как на вешалке, но хотя бы скрывала его исхудавшее тело.

«Теперь главное — выбраться, — Кемир подошел к двери и прислушался. — Охрана на постах, но они подчиняются мне. Маршрут я продумал. Манри?»

«Пост у Западного флигеля я «убрал», — с хитрой улыбкой сказал Манри. — Подбросил в их вино легкое снотворное. Они думают, что просто устали. У нас есть полчаса, пока их не сменят».

Кадлер подошел к Рори. «Дорогу осилишь?»

Рори сделал шаг, потом другой. Ноги дрожали. «Я... попробую».

«Нечего пробовать, — Кадлер развернулся к нему спиной и присел. — Садись. Я — твой конь на сегодня».

Их маленький отряд двинулся по спящему дворцу. Гигантские тени от колонн, напоминавших римские, но с восточными узорами на капителях, ложились на пол из цветного мрамора. Они шли не по парадным залам, а по служебным коридорам, мимо кладовых и цистерн с водой. Кемир шел впереди, как тень, Манри замыкал шествие, прикрывая их. А посередине шел Кадлер, неся на своей широкой спине самого ценного и самого хрупкого пассажира.

Рори, прижавшись щекой к твердой спине брата, смотрел на знакомые стены с незнакомого ракурса. Он видел паутину в углах высоких арок, трещину в мозаике, изображавшей его великую бабушку. Он видел дворец не как неприступную крепость, а как... просто большое, старое, жилое здание. Сердце его билось часто и громко, но уже не только от слабости, а от предвкушения.

Наконец, они спустились по узкой, крутой лестнице и оказались перед небольшой, почти незаметной дверью, обитой медью. Это были так называемые «Алые Врата» — потайной ход, которым пользовались лишь в крайних случаях.

Кемир вынул из складок плаща тяжелый ключ. «Готов?» — он обернулся и посмотрел на Рори поверх головы Кадлера.

Рори, бледный, но с горящими глазами, кивнул.

Скрип старого механизма прозвучал оглушительно громко в тишине. Дверь отворилась, впустив внутрь ночную прохладу и запахи, от которых у Рори перехватило дыхание. Запах влажной земли после вечернего дождя, пыли, далеких костров и чего-то незнакомого, но манящего — запах свободы.

«Держись, братец, — прошептал Кадлер, переступая порог. — Приключение начинается».

И они шагнули из гранитного мира долга и предопределения в живой, дышащий мир ночного города, о существовании которого Рори до сих пор лишь читал.

Воздух за стенами дворца был иным. Он не был спертым и настоянным на травах, как в покоях Рори. Он был живым, сложным букетом из запахов жареного мяса с ночных жаровен, цветущих дурманящих лиан, обвивавших стены домов, и далеккого, соленого дыхания моря. Для Рори, чьи легкие привыкли к одному и тому же, это было одновременно и шоком, и бальзамом.

Кадлер, не выпуская брата из рук, двинулся вперед по пустынной, освещенной лунным светом улице.

«Сначала покажу тебе Сердце Огня!» — прошептал он с энтузиазмом.

«Сердце Огня» оказалось главной кузницей города, расположенной недалеко от дворцового холма. Даже ночью от ее каменных стен шел жар. Через открытую дверь виднелись тлеющие угли в горне.

«Здесь куют лучшие клинки в Афирде,— с гордостью сказал Кадлер. — Мастер Боргин выковал мой первый тренировочный меч. Помнишь, Рори? Я тогда тебе рукоятью по лбу случайно угодил».

Рори кивнул,с трудом выдерживая жаркое дуновение. Ему было интересно, но он с облегчением, когда Кемир жестом вел их дальше.

Манри взял инициативу на себя. «Теперь моя очередь. Пойдемте туда, где рождаются настоящие интриги».

Он привел их на большую, окруженную колоннадой площадь — Агору. Днем здесь кипела жизнь: заседал совет, выступали ораторы, заключались сделки. Сейчас площадь была пустынна и монументальна. В центре возвышалась бронзовая статуя Афирды Великой, у ее ног лежали свежие цветы.

«Видишь эти здания?— Манри указал на окружающие площадь строения с массивными дверями. — Здесь заседают военные трибуны, сборщики налогов, картографы. Один слух, пущенный здесь утром, к вечеру может изменить судьбу целого легиона на границе. Это мозг нашего царства, Рори. Иногда он опаснее, чем любая кузница».

Рори смотрел на темные порталы, представляя, как за ними плетутся сети из слов и приказов. Это был иной вид битвы, и он был ему куда понятнее, чем раскаленный металл.

Затем Кемир, молчавший большую часть пути, повел их по широкой, вымощенной камнем улице — Проспекту Предначертания.

«Это главная артерия города,— его голос прозвучал глухо в ночной тишине. — По ней наши войска уходят на север, к границам, и по ней же возвращаются... те, кому суждено». Он остановился у массивного каменного обелиска, испещренного письменами. «А этот город, Марбрус, построил не просто воин. Его заложил первый Ванла царства Асто, Келген по прозвищу Воитель. За 113 лет до того, как соседи-саэлийцы вообще научились складывать камни в стену выше пояса. Он не просто нашел удачное место. Он увидел здесь хребет будущей державы. Он расширил границы Асто от этого холма до самых Туманных гор, что ты видишь вон там». Кемир указал на темный силуэт на горизонте. «Мы стоим на костях гигантов, Рори. На фундаменте, залитом потом и кровью. Помни это».

Рори смотрел на город уже другими глазами. Это была не просто красивая картинка из книги. Это была живая история, плотью и камнем отлитая его предками.

Наконец, миновав спящие жилые кварталы с плоскими крышами и внутренними двориками, они вышли за городские ворота, мимо дремавшей стражи, которой Кемир отдал незаметный знак, и поднялись на небольшой холм. Перед ними расстилалась лунная долина, а в центре нее, на своем гранитном основании, покоился Марбрус. Четыреста зданий, дворец на холме, извилистые улочки, колонны Агоры — все это выглядело игрушечным и хрупким под огромным звездным небом.

«Вот он... весь, — прошептал Рори, и голос его дрогнул. Кадлер осторожно поставил его на ноги, поддерживая под локоть.**

Они сидели на траве, и братья, каждый по-своему, делились с Рори частичкой своего мира. Кемир — рассказом о долге и истории, Манри — о скрытых механизмах власти, Кадлер — о простой силе и мастерстве. Рори молчал, впитывая все. Его пессимизм и лень будто отступали перед величием этого момента.

«Спасибо, — наконец выдохнул он, и в этом слове была вся его благодарность. — Я... я теперь понимаю. Ради чего мы тренируемся. Ради чего бабушка... Это не просто земля и камни. Это... дом».

Братья переглянулись. Впервые за долгие годы они видели в его глазах не отрешенность, а огонь. Тот самый огонь, что должен гореть в сердце каждого афирдца.

Но долгая ночь, холодный воздух и переполнявшие его эмоции сделали свое дело. На востоке заалела полоска зари, и в этот самый момент Рори побледнел как полотно. Его тело обмякло, губы посинели, а из груди вырвался не кашель, а какой-то хриплый, беззвучный стон.

«Рори!» — крикнул Кадлер, подхватывая его на руки.

Все планы, вся осторожность были забыты.

«Ко дворцу!Бегом!» — скомандовал Кемир, и его голос сорвался от страха.

Они неслись по пустеющим улицам, как вихрь. Кадлер, сжимая в охапке брата, бежал впереди, не чувствуя усталости. Манри и Кемир — по бокам, сметая все на своем пути. Рассвет заставал их у тех самых Алых Врат.

Дверь была распахнута. И на пороге, в первых лучах восходящего солнца, стояла высокая и мрачная фигура. Его плащ был сброшен, а в руке он сжимал свиток, который, судя по всему, читал всю ночь. Это был король Энри Мирный. Его лицо, обычно спокойное, было бледно от гнева и... страха.

Он молча смотрел на них: на запыхавшегося Кемира, на испуганного Манри, на Кадлера с безжизненным телом младшего брата на руках, на алые пряди волос Рори, выбившиеся из-под капюшона и свисавшие, как струи крови.

«Внутрь, — прозвучал голос короля, тихий, но режущий, как сталь. — Немедленно. И объясните мне, что этот безумный карнавал должен был означать».

Словно подхваченный внезапным вихрем, Рори был передан из сильных рук Кадлера в могучие объятия отца. Энри не сказал ни слова. Он лишь крепче прижал к груди легкое, почти невесомое тело сына, развернулся и быстрыми, решительными шагами понес его по знакомым коридорам. Алые волосы Рори безжизненно свисали с его руки.

Братья, покорные и осунувшиеся, поплелись следом, как провинившиеся пажи.

В покоях Рори отец бережно уложил его на кровать, поправил подушки и на мгновение задержал ладонь на его холодном лбу. Затем он обернулся. Молчание, длившееся весь путь, лопнуло, как натянутая тетива.

«Вы что, совсем разучились думать?» — голос Энри был тихим, но от этого каждое слово обжигало сильнее крика. — Вы, мои старшие сыновья, надежда Афирды, в одночасье превратились в безрассудных юнцов! Ты, Кемир, — будущий король! Ты, Манри, — его первый советник! И ты, Кадлер, — его сильная правая рука! Вы вынесли своего больного брата, чье тело и так едва держится, в ночную сырость, рискуя его жизнью! Ради чего? Ради забавы?»

«Отец, это... это была его просьба, — тихо, но твердо начал Кемир. — Он хотел увидеть город. Мы не могли отказать».

«Мы лишь хотели ему помочь, — добавил Манри, глядя в пол. — Он так много читал, но никогда не видел.»

«Он был счастлив!» — вырвалось у Кадлера, но под взглядом отца он тут же смолк.

«Счастлив? — Энри с горечью провел рукой по лицу. — А теперь посмотрите на него. Его счастье стоило ему последних сил. Вы думаете, я не понимаю? Я вижу, как он чахнет в этих стенах. Но есть долг, есть безопасность, есть его здоровье, в конце концов! Ваша любовь ослепила ваш разум».

Братья молчали, понимая, что все доводы бессмысленны перед суровой правдой: Рори лежал бледный и бездыханный, и они были тому виной.

«С этого момента, — продолжил король, и в его голосе зазвенела сталь приказа, — вам запрещено входить в покои Рори после заката. Ни под каким предлогом. Чтобы избежать повторения подобных... авантюр, к его покоям будет приставлена стража».

На следующее утро у дверей Рори появилась не просто стража. Там, выпрямившись в струну, словно на параде, стояла женщина. Ее рыжевато-каштановые волосы, собранные в тугой воинский пучок, были тронуты сединой у висков, но в глазах горел такой же острый и ясный огонь, как и двадцать лет назад, когда она учила цесаревичей держать деревянный меч. Найсия.

Когда Рори, придя в себя после вчерашнего, увидел ее, на его бледном лице появилась тень улыбки.

«Найсия... Отец прислал тебя в тюремщики?» — слабо спросил он.

Женщина вошла, ее движения были плавными и полными достоинства. Она осмотрела его с ног до головы, и ее строгий взгляд смягчился.

«Приставленные стражи обычно стучат, Рори, — ответила она, садясь на стул у его кровати. — А тюремщики — нет. Твой отец прислал меня как... старую подпорку, чтобы хрупкая ветка не сломалась окончательно. Так что расскажи. Что вы вчетвером натворили?»

И Рори, поддавшись ее спокойному, понимающему тону, рассказал. О своем желании увидеть город, о том, как братья помогли ему, о кузнице, Агоре, Проспекте Предначертания и виде на Марбрус с холма. Он не оправдывался, он просто делился.

Найсия слушала, не перебивая. Когда он закончил, она кивнула.

«Я понимаю тебя.Как никто другой. Когда-то, много столетий назад, я была такой же. Мои родители были командирами легиона. Я росла в казарме, где слово «долг» было высечено на стенах. И мне тоже хотелось убежать. Увидеть, как живут обычные люди, не знающие строевого шага. Однажды я сбежала. И тоже чуть не умерла, заблудившись в горах. Меня нашел отряд твоей бабушки, Афирды».

Рори широко раскрыл глаза. «Правда?»

«Правда. И знаешь, что она мне сказала? Она сказала: «Долг — это не клетка. Это скелет. Он держит форму. Но плоть, кровь и душа — это твои желания, твоя воля. Сильный воин не тот, кто слепо следует приказу. А тот, кто понимает, зачем он это делает, и находит в этом свой собственный путь». Твой отец... Энри... он боится. Он любит вас всех так сильно, что эта любовь становится стальной клеткой. Особенно для тебя. Он видит в тебе свою самую уязвимую точку, самое хрупкое сокровище, которое можно уберечь, только заперев в башне».

«Но я не сокровище, — прошептал Рори. — Я человек.»

«Именно так, — мудро сказала Найсия. — И как человек, ты должен следовать тому, чего хочешь ты сам. Но учись делать это с умом. Не беги сломя голову в ночь, ослабляя и без того слабое тело. Используй то, что у тебя есть. Твой ум. Твою хитрость. Твои алые волосы, за которые ты, я вижу, так стыдишься, — она улыбнулась, — а ведь это наследие самой Афирды. Отец бережет тебя, потому что любит. Но иногда самая сильная любовь — это не удержать, а отпустить, дав возможность найти свой путь. Пусть даже этот путь лежит не через поле брани, а через... библиотеку и ночной город, увиденный глазами сердца».

Солнце стояло уже высоко, окрашивая комнату Рори в теплые, пыльные тона. Он сидел, прислонившись к груде подушек, и пытался читать, но мысли путались. Вчерашняя ночь стояла перед глазами ярче, чем буквы на пергаменте.

Дверь открылась без стука — лишь легкий скрип. На пороге стоял король Энри. Найсия, дремавшая в кресле в углу, мгновенно вскочила, выпрямившись по струнке.

«Ваше Величество».

Энри махнул рукой, и в этом жесте была не королевская власть, а усталость.

«Оставь церемонии,Найсия. Сегодня я здесь не король. Я отец». Он подошел к ложу сына и тяжело опустился на сиденье рядом. «Как ты, сын мой? Как самочувствие?»

Рори отложил книгу. «Уже лучше, отец. Спасибо. Просто... «Белая Гостья» не спешит меня отпускать. Она напоминает о себе с каждым вздохом».

Энри кивнул, и в глубине его строгих глаз заплясала знакомая Рори печаль. Он помолчал, словно собираясь с мыслями, а затем произнес, глядя куда-то поверх головы сына:

«Через несколько недель в Марорус прибудут лекари.Не наши. Из Икассии, по личному распоряжению императрицы Агии Милостливой. Также будут врачи из княжества Саэлио и еще нескольких земель».

Тишину в комнате взорвал сдержанный, но твердый голос Найсии:

«Иноземцы?Энри, с позволения... а стоит ли? Наша медицина, наши знахари бессильны перед «Белой Гостьей». Что уж говорить о чужаках, которые едва ли понимают нашу природу». В ее глазах читалось не только недоверие, но и старая, как мир, афирдская гордость и подозрительность ко всему, что пришло из-за границы.

Энри повернул к ней голову. Его взгляд был неуступчивым.

«Наши методы не работают,Найсия. Я наблюдаю, как мой сын угасает, год за годом. Гордость — плохое утешение у могилы. Если есть даже призрачный шанс... мы должны попытаться. Сделаем ставку на их знания. Возможно, их травы или их странные инструменты смогут сделать то, чего не могут наши».

Найсия скрестила руки на груди, но спорить не стала. Вместо этого она сказала с решимостью:

«Тогда я прошу участия в этом...мероприятии. Чтобы присматривать. И за лекарями, и за пациентом».

Король одобрительно кивнул. Его взгляд снова вернулся к Рори.

«А ты,сын мой? Что ты думаешь?»

Рори смотрел на отца широко раскрытыми глазами. В них не было страха, лишь вспыхнувшая, как молния, надежда. Он вспомнил бег по ночным улицам, вид на город с холма, ощущение жизни, пульсирующей за стенами дворца.

«Я...я очень хочу снова ходить, отец. Бегать. Дышать полной грудью, а не глотать воздух крохотными глотками, как птица. Я хочу увидеть все то, что они мне показали, но уже своими силами. Я согласен. Пожалуйста, пусть они приедут».

В его голосе впервые за долгое время прозвучала не покорность судьбе, а воля. Маленькая, хрупкая, но настоящая.

Энри наклонился и положил свою тяжелую ладонь на плечо сына. В этом жесте была вся его недосказанная любовь и та самая надежда, которую он боялся в себе признать.

«Так и сделаем».