Это шанс
Две недели пролетели в тревожном ожидании. Дворец, обычно дышавший размеренным ритмом военной дисциплины, наполнился непривычным гулом: суетой слуг, готовивших покои для гостей, и тяжелым молчанием семьи, сосредоточенной на одном — на хрупком принце в его солнечных покоях.
И вот, один за другим, стали прибывать гонцы с печатями соседних держав. К Энри на стол легли три письма, три обещания надежды с трех сторон света: из западного Конийского эмирата, где медицина считалась искусством, равным поэзии; из восточного Княжества Саэлио, чьи лекари славились знанием трав и древних ритуалов; и, наконец, с севера — официальное подтверждение от Икассийской империи о прибытии целого консилиума под покровительством самой императрицы Агии.
Первым прибыл конийский эмирский лекарь, старец с бородой, заплетенной в нефритовые бусины. Его осмотр был похож на танец: он заставлял Рори смотреть на пламя свечи, слушал его дыхание через тонкую серебряную трубку, щупал пульс в десяти разных точках. Диагноз был изысканным и туманным: «Угасание огненной праны из-за дисбаланса стихий металла и дерева в легких». Он прописал диету из белых рисовых зерен, сваренных в россе, и пение особых мантр на рассвете. Найсия, наблюдая за этим, лишь плотнее сжимала губы, а братья переглядывались в недоумении. «Огонь и металл? — шепотом фыркнул Кадлер. — Да у него просто нет воздуха!»
Саэлийский знахарь, коренастый мужчина с руками, покрытыми татуировками из рун, подошел к делу иначе. Он принес с собой мешок сушеных трав, запах которых был настолько едким, что Рори начал задыхаться. Знахарь долго ворожил над чашей с водой, куда капнул кровь из пальца принца, а затем объявил: «Порча. На него наложили оковы ледяного духа. Болезнь не телесна, а духовна». Лечение заключалось в окуривании дымом полыни и ношении амулета из волчьего клыка. Манри, слушая это, скептически поднял бровь: «Ледяной дух? в южном царстве!? Сомнительная логика».
Каждый раз после ухода лекаря Энри подходил к ложу сына, ища в его глазах улучшения. Но Рори лишь слабел от странных диет и едкого дыма, его кашель становился глубже. Разочарование и гнев начинали кипеть в короле, как лава в жерле вулкана. А у ворот дворца, день за днем, собирался народ — ремесленники, воины, торговцы. Они молча стояли, передавая из уст в уста слухи: «Цесаревичу хуже», «Чужаки не помогают», «Король в печали».
Наконец, прибыли икассийцы. Не пышная делегация, а скромная группа в синих, походных плащах. Среди седовласых мужей выделялся один молодой, почти юный клерик с коротко остриженными темными волосами и внимательными, не по годам усталыми глазами. Его звали Элиан. Пока старшие медики империи с важным видом проводили стандартный осмотр — измеряли пульс, смотрели язык, постукивали по груди — молодой клерик молча наблюдал. Он не приближался к ложу, стоя в тени колонны.
И снова диагноз старших икассийцев разочаровал: «Хроническая гнилостная лихорадка, вызванная миазмами болотных испарений». Они предлагали кровопускание и прижигание каленым железом для «выжигания скверны».
Этого Энри вынести уже не мог. Он встал с трона, у которого молча и мрачно наблюдал за всем, и его голос, низкий и страшный, громыхнул под сводами:
«Довольно! Вы принесли нам лишь пыль и суеверия! Вы играете жизнью моего сына в свои ученые игры!»
Гнев короля был физически ощутим. Казалось, воздух затрепетал от его ярости. Кемир напрягся, готовый в любой миг встать между отцом и гостями. Найсия же, всегда чуткая к долгу и обстановке, сделала быстрый шаг вперед и тихо, но так, чтобы слышал только Энри, произнесла:
«Энри я понимаю твои эмоции, но они послы. Мы их пригласили. Вспомни, где ты находишься. Не дай ярости затуманить твой разум...»
Ее слова подействовали, как удар холодной воды. Энри сжал кулаки, его челюсти работали, но он медленно выдохнул и отступил на шаг, его взгляд, полный бессильной ярости, уставился в пол.
И в эту тяжелую, гнетущую тишину, раздавшуюся после королевского гнева, шагнул вперед молодой икассийский клерик, Элиан.
«С позволения Его Величества и старших коллег, — его голос был тихим, но четким, без тени высокомерия. — Я хотел бы… осмотреть пациента. Иным способом.»
Не дожидаясь формального разрешения, под недоуменными взглядами своих соотечественников и настороженными — афирдцев, он подошел к Рори. Но он не стал щупать пульс или заглядывать в горло. Он сел на край ложа, его движения были спокойными и несуетливыми.
«Принц, — мягко сказал он. — Позвольте вашу руку.»
Рори, измученный и потерявший веру, протянул свою бледную, почти прозрачную кисть. Элиан не сжимал ее, а просто положил свою ладонь под его ладонь, будто поддерживая, и закрыл глаза. Казалось, он просто сидел в тишине. Минуту. Две. Потом он открыл глаза, и в них было не торжество знатока, а глубокая, почти скорбная уверенность.
«Это не дисбаланс стихий, не порча и не миазмы, — отчетливо произнес он, обращаясь ко всем в комнате. — Это чахотка. Болезнь, пожирающая легкие изнутри. На моей родине ее называют «тихим поглотителем». Видите ли… — он осторожно отпустил руку Рори и встал. — У него в легких есть полости. Как гнилые яблоки. Они заполняются жидкостью, отчего и хрипы, и кашель, и кровь. Организм борется, отчего жар, но болезнь сильнее. Она медленно превращает легкие в бесполезную ткань.»
Он сделал паузу, его взгляд скользнул по бледному, исхудавшему лицу Рори, по его алым волосам, раскиданным по подушке.
«И есть… кое-что еще. Это необычайно агрессивная форма. Она развивается слишком быстро для обычной чахотки. Почти как… как если бы в почку, где растет красный крокус, каждый день выливали отраву, ускоряя увядание. Так что...Это чудо, милостью всех светлых сил, что он вообще еще дышит и с нами разговаривает. Его воля к жизни… должна быть поистине железной.»
Тишина, воцарившаяся после его слов, была ледяной и оглушительной. Кадлер побледнел, как полотно, его кулачищи сжались так, что кости затрещали. Манри замер, его цепкий ум, всегда искавший ходы и решения, впервые столкнулся с безвыходной, пугающей медицинской реальностью. Кемир стоял недвижимо, как статуя, но в его глазах, всегда таких уверенных, вспыхнул настоящий, животный страх — страх потерять брата.
Энри медленно, будто каждое движение давалось с невероятным трудом, подошел к сыну. Он смотрел на Рори, и в его взгляде была уже не ярость, а сокрушающая, вселенская печаль и ужас. Его крепкая, царская осанка на миг сломалась, плечи слегка ссутулились.
А Рори? Он слушал, и странное спокойствие нашло на него. Наконец-то кто-то назвал вещи своими именами. Не мистикой, а фактами. «Полости… бесполезная ткань…» В этих словах был жестокий, но чистый свет правды. И слова о чуде, о его воле… они отозвались в нем тихим, слабым огоньком. Да, он хотел жить. Он видел город. Он хотел увидеть еще больше.
«Значит… — тихо, сипло произнес Рори, глядя на молодого клерика. — Значит, есть название. А раз есть название… есть ли хоть тень способа с этим бороться?»
Вопрос повис в воздухе, обращенный к Элиану, в чьих глазах правда звучала горько, но без лжи. Вся семья, от могучего короля до суровой Найсии, затаив дыхание, ждала ответа..
Молчание Элиана растянулось, казалось, на целую вечность. Оно было настолько густым, что в нем тонули даже сдерживаемые рыдания Кадлера и тяжелое дыхание Энри. Клерик смотрел куда-то внутрь себя, в какую-то бездну знаний и неутешительных прогнозов.
Наконец, он выдохнул и заговорил, его слова падали, как капли холодного свинца:
«Икассийская медицина… знает способ. Не излечить. Приостановить. Запечатать болезнь, загнать ее в самые глубины тела, усыпить. Но «Белая Гостья» — коварна. Она может дремать десять, двадцать, сорок лет…» Он посмотрел на алые волосы Рори, на его лицо, несущее печать долгожительства предков. «Или шестьдесят. Или сто. А с наследственной крепостью многих из нас… возможно, и тысячу. Но когда она проснется — а она проснется — это будет уже не болезнь. Это будет приговор. Ее форма станет абсолютной, неумолимой. Тогда никакие лекарства, никакие силы света или тьмы не смогут помочь. Останется только… приготовиться к уходу.»
Слова повисли в воздухе, холодные и бескомпромиссные. Это не была ни победа, ни поражение. Это была серая, унылая равнина отсрочки, в конце которой все равно маячила черная пропасть.
Найсия, слушавшая, затаив дыхание, сузила глаза. Ее воинская подозрительность, обостренная столетиями службы, зашевелилась.
«Молодой человек, — голос ее звучал как струна лука перед выстрелом. — Ты говоришь уверенно. Слишком уверенно для того, кого не было в свите императорских лекарей. Откуда такие познания? Даже твои опытные соотечественники сели в лужу. А ты… ты ставишь диагноз с одного прикосновения.»
Элиан встретил ее взгляд спокойно.
«Врачеватель не выдает всех своих секретов, госпожа воительница. Но я скажу, откуда я это знаю. Я родился и вырос в Вальторге. Это маленький городок за «Делённой землёй», к северу от Хольсбурга. Наши болота… они порождают подобные хвори. Только у нас она протекает легче, мы научились с ней жить и отгонять ее на время. Я видел ее сотни раз.»
Рори, до этого слушавший, будто зачарованный, тихо спросил:
«Значит… что же делать?»
«Лечение, вернее, долгая ремиссия, возможна только там, — Элиан повернулся к нему. — Нужны особые минералы из наших пещер, мхи, которые растут только в туманах Делённой земли, и оборудование кузниц Вальторга для приготовления… субстанции. Всё это нельзя привезти. Оно теряет силу в пути. Принц должен отправиться в Хольсбург, а оттуда — в Вальторг.»
Кадлер, не выдержав, выпалил, перебивая:
«И почему, чёрт возьми, ты всего этого с собой не приволок?! Если знал, что можешь помочь! Тащил бы телеги с этими мхами!»
Элиан посмотрел на него с искренним, почти детским недоумением:
«Мне не было приказано лечить. Мне было приказано сопровождать консилиум и наблюдать. Я… я просто клерк, переписчик. Я не имел права брать что-либо из арсенала без высочайшего соизволения. Я нарушил уже достаточно, просто заговорив.»
Этот простодушный ответ, обнажавший всю абсурдность бюрократии, ошеломил Кемира. Он лишь медленно покачал головой, не находя слов. Но его братьев такая «детская» логика не убедила.
Манри заговорил первым, его голос был гладким, как лезвие, и ядовитым:
«О, как удобно! Болезнь неизлечима, но мы можем ее «запечатать» в далеком северном городке, куда нужно везти наследника престола! И говорит это… переписчик, которого никто не приглашал. У меня, знаешь ли, тоже есть диагноз. Диагноз – чушь собачья, осложненная бредом выскочки!»
Кадлер, подхватив, рявкнул, обращаясь уже ко всем икассийцам:
«Да что вы стоите?! Он ваш! Объясните! Или у вас там любой писарюга может королевских сыновей по городам таскать?!»
Старшие икассийские лекари переглянулись, и на их лицах появилось выражение брезгливого превосходства. Один из них, высокий мужчина с орлиным носом, пренебрежительно бросил:
«В Афирде, как вижу, юнцам позволяют лаять на гостей. У нас в Икассии дисциплина и субординация ценятся выше громких слов.»
Этот комментарий, полный высокомерия, словно поджег порох. Даже Кемир не смог сдержать вспышку гнева на лице. Но прежде чем кто-либо успел что-то сказать, грянул голос Энри.
«ЗАТКНИТЕСЬ!»
Голос короля не был яростным ревом, как ранее. Он был низким, тихим и оттого в тысячу раз более страшным. В нем звучала такая неоспоримая, леденящая душу власть, что даже Кадлер отпрянул, а Манри мгновенно сомкнул губы. Энри поднялся, и его фигура казалась вдвое больше.
«Вы забыли, в чьем присутствии находитесь и о ком говорите? – Он бросил взгляд на сыновей, и тот был подобен удару плетью. – Вы позорите не только себя, но и всё Афирдское царство перед теми, кого я сам пригласил. Аплодисменты вашей мудрости, братья. Теперь они могут подумать, что весь наш народ – сборище необузданных псов. На колени. И просите прощения. Сейчас же.»
Последние слова были произнесены сквозь зубы. Кемир, бледный от стыда, первым опустился на одно колено. Манри и Кадлер, стиснув зубы, последовали его примеру.
«Простите нашу… горячность, гости, – глухо проговорил Кемир. – Мы позволили эмоциям взять верх над разумом.»
Энри кивнул и сам повернулся к старшему икассийскому лекарю.
«Простите моих сыновей. Боль за брата ослепила их. Это не оправдание, но… объяснение.»
Элиан, наблюдавший за этой бурей, первым нарушил неловкую тишину. На его губах играла легкая, успокаивающая улыбка.
«Пожалуйста, не тревожьтесь, ваше величество. Я… привык к более резким выражениям. В Вальторге, когда кто-то выздоравливает, родственники часто кричат и на лекаря тоже, от избытка чувств. – Он сделал шаг к Рори, игнорируя потухшие взгляды братьев. – Все эти слова, гнев, подозрения… они не важны. Важно лишь одно. – Он посмотрел прямо в глаза Рори. – Что хочешь ты, принц? Готов ли ты отправиться в далекий, холодный, чужой край ради шанса на долгие годы жизни? Или предпочтешь остаться здесь, в тепле и безопасности, зная, что отсчет твоих дней уже начался? Выбор сейчас – только твой.»
Рори слушал тишину, что наступила после слов клерика. Она гудела в ушах, смешиваясь с вечным свистом в его собственной груди. Он поднял глаза, обвел взглядом братьев — суровых, испуганных, готовых разорвать мир ради него. Отца, в чьем взгляде бушевала буря между надеждой и ужасом. Строгую Найсию, чье лицо было каменной маской. И этого чужака, Элиана, который принес ему и приговор, и ключ от клетки.
Он медленно опустил голову. Алые пряди, подобные жидкому огню, сползли с его плеч, коснувшись холодного каменного пола.
«Если мне суждено умереть… — его голос был тихим, сиплым, но его услышали все. — То я приму это. Я давно смирился. Но… — он поднял взгляд, и в его глазах, обычно потухших, вспыхнула та самая искра, которую братья видели на холме. — Но если к тонущему протягивают руку… дурак тот, кто оттолкнет ее из гордости. Я ухвачусь. Что есть сил. Пока пальцы не сломаются.»
В этих простых, отчаянных словах не было пафоса. Была лишь голая, кричащая воля к жизни.
Найсия, услышав это, застыла. Ее острый взгляд скользнул по его опущенной голове, по алым волосам, по хрупким плечам. И вдруг, перед ее внутренним взором время сдвинулось, грани реальности истончились. Она увидела не больного принца на кровати, а…
…Леденящий ветер, воющий на склонах Черной Горы. Небо было цвета синяка и пепла. Воздух вонял гнилью и озоном. Перед строем из последней сотни афирдцев, израненных, стоящих на обломках щитов, возвышалась она. Афирда. Не статуя, не миф. Женщина. Ее доспехи, некогда сиявшие, были исцарапаны и залиты черной кровью нежити. Ее щит – в глубоких вмятинах, копье – с зазубренным наконечником. Но она стояла недвижимо, как скала. Ее зелёные глаза, яркие, как вспышки молнии в грозу, горели не безумием, а холодной, абсолютной яростью и… принятием.
Ее голос, низкий и звенящий, как удар меча о щит, прорезал вой ветра:
«Вы все слышали жрецов! Вы все видели тучи на северном горизонте! Там не враг, что хочет земли или золота! Там – конец! Тихое, вечное НИЧТО, что ползет, чтобы пожрать ВСЁ! Ваши дома, ваши семьи, запах хлеба и крики детей на улицах Асто! Оно сожрет и память о них!»
Она сделала шаг вперед, и казалось, гора содрогнулась с ней.
«Я не буду лгать вам обещаниями победы! Я не буду кричать о славе! Я скажу вам ПРАВДУ! Мы здесь для того, чтобы УМЕРЕТЬ!»
В строю кто-то сглотнул, но никто не отступил ни на шаг.
«Но не за себя! – ее голос загремел, затмив все звуки ада вокруг. – А за ВОЛЮ! За право нашей земли – ЖИТЬ! Дышать! Чтобы за нашими спинами хоть на миг, хоть на одно проклятое дыхание дольше – пекли тот самый хлеб и смеялись те самые дети! Если мне суждено пасть здесь – я упаду лицом к врагу и буду драться, пока в жилах есть капля! А если в этой тьме мне протянет руку хоть тень союзника – будь то бог, человек или сам дух этой горы – я вцеплюсь в нее! Всеми зубами! Всеми когтями! Всем, что осталось от меня! Потому что за этой рукой – шанс! Шанс для тех, кто остался дома! И этот шанс – ВСЕ, что имеет значение!»
Она вонзила копье в землю у своих ног. Раздался сухой треск камня.
«Кто со мной?! Кто готов умереть не просто как воин, а как щит?! Щит для жизни, которой даже не знает наших имен?!»
И тогда строй, эта последняя горстка, ответил. Не единым криком, а глухим, мощным рокотом, идущим из сотни глоток:
«ЗА АФИРДУ! ЗА АСТО! МЫ – ТВОЙ ЩИТ! ТВОЯ СТЕНА! НА ЖИЗНЬ И НА СМЕРТЬ!»
Они кричали не богине, не идолу. Они кричали девчонке с рыбацкой окраины, которая встала во главе них и повела в самый ад. И в этом был весь смысл.
Видение рассеялось. Найсия снова видела солнечную комнату, а не окровавленные склоны. Она смотрела на Рори, этого хрупкого, обреченного юношу, только что сказавшего почти те же слова, что и его легендарная прародительница. Не о славе, не о победе. О воле. О цеплянии за шанс любой ценой.
Гордая, почти дикая улыбка тронула ее строгие губы. Она выпрямилась и громко, так, чтобы слышали все, даже пристыженные братья, произнесла:
«Вот он. Настоящий наследник. Не по крови даже… по духу. Хах! Вот он – наш Рори!»
Энри смотрел на сына. В его глазах буря утихла, сменившись глубокой, бездонной печалью и… уважением. Он видел в его решении не ребяческий порыв, а мужественный выбор взрослого человека, взявшего на себя груз своей судьбы.
«Хорошо, — сказал король, и его голос обрёл привычную твёрдость. — Решение принято. Кемир, Манри, Кадлер — слушайте. Мы начинаем подготовку немедленно. Через три дня караван двинется на север. Всё должно быть продумано: охрана, маршрут, снабжение. Я согласую это с советом и отправлю гонцов в Хольсбург.»
Братья, еще минуту назад кипевшие от ярости и стыда, теперь окружили ложе Рори. Кадлер первым нарушил тишину, хлопнув себя по лбу:
«Через три дня? Я проверю всё оружие стражи лично! Ни одна поганая шпана на дороге не посмеет!»
Манри уже что-то быстро вычислял в уме:
«Маршрут через перевал Агрива будет короче, но рискованнее. Нужно взять проводников из пограничников…»
Кемир положил руку на плечо Рори, его сжатие было твёрдым и обнадёживающим.
«Не бойся. Мы будем с тобой. Ты не один брат...»
Рори смотрел на них, на отца, отдающего приказы, на Найсию, смотрящую на него с неприкрытой гордостью. Он чувствовал свист в груди, слабость в ногах, тень конца где-то в далёком будущем. Но впервые за долгие годы он не чувствовал себя бесполезным грузом. Он был центром бури. Он был тем, ради кого действовала его семья. И он, цепляясь за этот шанс, данную ему руку, будет драться. Всеми силами.
Элиан, выслушав бурную реакцию братьев, слегка склонил голову.
«Ваше рвение делает честь вашим сердцам, — сказал он тихо, но так, чтобы слышал король. — Но, простите мою наглость, Ваше Величество… разве не благоразумнее будет оставить цесаревичей дома? Насколько мне известно, других наследников, способных принять бразды правления в ваше отсутствие или… в случае непредвиденного, нет. Страна не должна оставаться без своих столпов.»
Эти слова, разумные и леденящие душу, заставили Энри сморщить лоб. Смятение мелькнуло в его глазах. Он смотрел на сыновей — своих опор, свою гордость и свою головную боль.
«Ты… прав, клерик, — тяжело выдохнул он. — Трое из четверых не могут покидать царство одновременно. Это безрассудство.»
Возражение братьев было мгновенным и единодушным.
«Но, отец!» — вырвалось у Кадлера.
«Мы не можем отпустить его одного!» — добавил Манри, уже строя в голове аргументы.
Даже Кемир, обычно сдержанный, сделал шаг вперед: «Найсия и стража — этого недостаточно. Он наш брат.»
Энри посмотрел на них — большого, широкоплечего Кемира, хитроумного Манри, яростного Кадлера. И в этот миг он увидел не будущих правителей и полководцев, а трех мальчишек, готовых сломя голову броситься вслед за младшим братом в любую авантюру. Усталая, теплая улыбка тронула его губы.
«Охх… — он покачал головой. — Да, вы еще совсем дети. При всей вашей силе и уме… все еще дети.»
Братели переглянулись. В их взглядах мелькнуло смущение, а затем — озорное понимание. Кадлер даже фыркнул, тихо пробормотав Манри: «Слышал? Старик в солдатах детей увидел.»
Манри ответил едва слышно: «Ему бы очки проверить.»
Но «старик» обладал слухом, отточенным на поле боя и в тишине тронного зала. Не меняясь в лице, он спокойно произнес:
«Зато этот старик может надавать вам троим отцовских подзатыльников, от которых искры из глаз посыпятся. И ясно будет, кто тут ребенок.»
Воцарилась мгновенная, комичная тишина. Все трое будто съежились. Кемир прочистил горло, Манри изучающе уставился в потолок, а Кадлер заинтересовался узором на собственном сапоге.
«Вот жешь… — чуть слышно пробурчал Кадлер. — Всё слышит…»
Энри лишь хмыкнул, давая понять, что разговор окончен. День, начавшийся с надежды, прошедший через ярость и отчаяние, завершился этой почти бытовой, тёплой семейной стычкой. Но решение было непреклонным: в путь отправится только Рори с охраной и Найсией.
Глубокой ночью в покоях Рори было тихо. Свечи догорали, отбрасывая дрожащие тени на стены. Сам принц не спал. Он лежал, укутанный в одеяла, и смотрел в приоткрытое окно. На небе, усыпанном незнакомыми, чужими созвездиями, плыли две луны: Тарфис, белая и холодная, как ледяной щит, и Карни, темная, таинственная, окутанная легкой багровой дымкой, словно отдаленное зарево.
Он размышлял. Обо всем. О диагнозе, который звучал как сказка о проклятии. О пугающих перспективах тысячелетнего сна болезни. О далеком, холодном Вальторге. И о доме. О том, как он не хотел отсюда уезжать. Здесь пахло родным камнем, книгами, травяными отварами. Здесь были его братья, чей шум, споры и неловкая забота стали частью его самого. Отец, чья любовь была суровой, как гранит, но оттого не менее крепкой. Найсия, чья строгость была щитом. Уезжать было страшно. Оставаться — означало смириться.
Шанс, — думал он, следя, как тень от решетки окна ползет по полу. Всего лишь шанс. Не исцеление. Отсрочка. Но разве это не лучше, чем ничего? Разве я не готов цепляться за любую соломинку?
Дверь тихо отворилась, пропуская внутрь высокую, прямую фигуру. Это была Найсия. Она сбросила с плеч дорожный плащ и села на привычное место у его ложа, не спрашивая разрешения.
«Почему не спишь? Уже скоро рассвет, а впереди дорога. Тебе нужны силы.»
Рори не отводил взгляда от лун.
«Не спится. Просто… не могу перестать думать. О сегодняшнем дне. Сначала была надежда, когда приехали лекари. Потом — досада и смех, когда они несли чушь. Потом… ярость отца, наш побег, твои воспоминания о бабушке. И этот… Элиан. Он принес самый страшный и самый честный ответ. И теперь этот выбор. Уехать в чужую страну, к чужим людям, ради непонятного лечения. Остаться… и медленно угасать здесь, на глазах у всех. Сегодняшний день будто прожил несколько жизней сразу.»
«И какую жизнь ты для себя выбрал?» — спросила Найсия, ее голос в темноте звучал мягче обычного.
«Ту, где есть хоть капля «завтра», — ответил Рори просто. Он наконец посмотрел на нее. «А ты, Найсия? Почему пришла? Не затем же, чтобы проверить, сплю ли я.»
Она помолчала, и тишина между ними стала густой, значимой. Потом она наклонилась ближе к его лицу, и в ее глазах, отражавших свет Тарфиса, вспыхнул тот самый стальной, непримиримый огонь, который видели когда-то легионы Афирды.
«Я пришла, потому что завтра мы уезжаем. И есть вещи, которые ты должен знать. Мое личное. И о стране, в которую едешь.»
Она сделала паузу, собираясь с мыслями.
«Икассия… Мне не нравится эта империя. Они называют себя просвещенными, но под их мантией «цивилизации» скрывается сталь. Они хотят гегемонии над всем Линлайфом. Их политика — паутина, а их императоры…»
Она почти зарычала следующее имя:
«…Альтарес. Альтарес Завоеватель, отец нынешней Агии. Этого человека я ненавижу всем, что во мне осталось от той девушки с Черной Горы. Он не вел войну. Он устраивал бойню. Он стирал с карты целые народы, не щадя ни стариков, ни детей, во имя своей «великой судьбы». Он… — голос ее сорвался, и Рори впервые увидел в ее глазах не просто гнев, а личную, выстраданную боль. — Он был там. На тех руинах. И если бы я могла добраться до него, я бы отправилась в самый ад за его головой. И не пожалела бы ни о чем.»
Она выпрямилась, снова взяв себя в руки.
«Почему не сказала? Потому что это моя война. Не твоя. Не короля. И я не позволю прошлому влиять на твой шанс. Но, Рори… будь осторожен. И с Икассией, и с этим Элианом. Он что-то не договаривает. Я чувствую это в костях. Его знание слишком точное. Его готовность помочь слишком… удобная. Что-то здесь нечисто.»
Рори слушал, и холодный ужас от ее слов смешивался с горьким пониманием. Мир за стенами дворца оказался еще сложнее и опаснее, чем он думал. Но в его ответе не было страха, лишь тихое, упрямое принятие.
«Я понимаю, Найсия. Спасибо, что сказала. Но… все будет в порядке. Я буду осторожен. И… родным не о чем беспокоиться. Я ухватился за эту руку. И теперь мне нужно по ней подняться. Со всеми ее тайнами и рисками.»
Найсия смотрела на него долго, а затем кивнула, вставая.
«Спи хоть немного. Рассвет близко. И помни мои слова.»
Она ушла, оставив его наедине с двумя лунами — белой и темной, словно два глаза судьбы, холодно взирающие на его будущее. А в груди у Рори, рядом со свистом «Белой Гостьи», теперь поселился новый, тревожный холод — предчувствие игры, правил которой он еще не знал.
Глубокая ночь опустилась на Марорус, но в одной из гостевых комнат дворца еще теплился свет масляной лампы. Элиан склонился над разложенной на столе картой, водя тонким грифелем по пергаменту. Он обвел прямой, самый безопасный путь: на север, через горный хребет «Дельфиний дом», служивший естественной границей между Афирдой и Икассией, затем через пограничный город Феклес, далее — через Тодуну, и наконец, вдоль берега Великого залива до самых белых стен столицы — Хольсбурга. Он даже сделал пометку на полях: «Агия желает личной аудиенции. Проявить максимальное почтение. Больной принц и его телохранительница (ветеран Найсия) представляют интерес.»
Его размышления прервал стук в дверь. Тяжелый, гулкий, не в ритм ночной тишине. Элиан нахмурился, отложил грифель и подошел к двери.
Открыв ее, он увидел лишь непроглядную темноту коридора. Факелы здесь уже потушили.
«Кто здесь?» — тихо спросил он.
Из мрака прямо перед ним возникла рука в простой кожаной перчатке, держащая небольшой свиток. Голос, сухой и безличный, как шелест сухих листьев, произнес одно-единственное предложение:
«Вам послание с родины господин.»
Элиан узнал печать даже в слабом свете из комнаты: герб Икассийского императорского дома — одноглавый орел, держащий в когтях крест, обвитый красно-оранжевой лентой, цветом правящей династии. Он взял свиток, и на его лице расплылась легкая, почти детская улыбка, глаза прищурились.
«Благодарю. Идите с миром.»
Дверь закрылась, отсекая тьму. Элиан вернулся к столу, погасил основную лампу, оставив только маленькую походную свечу. При ее дрожащем свете он сломал печать и развернул пергамент.
Но едва его глаза скользнули по первым строчкам, как в дверь снова постучали. На этот раз стук был твердым, властным и хорошо знакомым.
Найсия.
Элиан быстрым движением сунул недопрочитанный свиток под карту и, сделав на лице маску смущенной сонливости, снова открыл дверь.
В проеме, освещенная снизу его свечой, стояла воительница. Ее волосы были распущены по плечам, но в руках она уже сжимала рукоять своего длинного меча, пристегнутого к поясу поверх простой ночной рубахи.
«Клерик. Что за шум? В такой час все приличные люди, даже солдаты, спят. А ваша дверь стучит, как барабан на параде.»
Элиан потер глаза, изобразив легкое замешательство.
«Ах, простите, госпожа Найсия… Это я. Просто вышел… по нужде. В темноте о косяк задел. Очень неловко, потревожил ваш покой.»
Найсия пронзила его взглядом, который, казалось, видел насквозь и каменные стены, и ложь. Она медленно обвела взглядом комнату, остановившись на столе с картой. Затем кивнула, но в этом кивке не было доверия.
«Смотрите, чтобы ваши ночные прогулки не были слишком… информативными. Завтра ранний подъем. Поспите.»
«Непременно. Спокойной ночи», — почтительно склонил голову Элиан.
Он закрыл дверь, на этот раз прислушиваясь к ее удаляющимся шагам. Убедившись, что она ушла, он снова достал свиток и поднес его к свече.
Текст был краток и написан элегантным, но безличным почерком придворного писца:
«Элиан. Маршрут утвержден. Задание остается в силе: доставить живым. Имперский исследовательский институт желает видеть именно живого образца для изучения феномена «Марифоры» в связке с «Белой Гостьей». Его стойкость — ключ. Телохранительница — неожиданность, но не помеха. При необходимости — устранить, желательно без следов. Не позволяй сентиментальностям юного медика повлиять на долг империи. Удачи. М.»
Элиан долго смотрел на эти строки. Детская улыбка окончательно исчезла с его лица, уступив место холодной, сосредоточенной серьезности. Он поднес угол пергамента к пламени свечи и наблюдал, как огонь пожирал слова, превращая их в черный пепел, который он растер пальцами о каменный пол.
Он взглянул на карту, на прямой и безопасный маршрут до Хольсбурга, и тихо, себе под нос, произнес, обращаясь к уже сожженному посланию и тому, кто его отправил:
«Ну что ж… Как пожелаете, ваше благородие.»..