Глава 306.0
Эвклид бережно, но крепко сжал мою руку. Неужели он всё это время, пока я погружалась в воспоминания, внимательно наблюдал за мной?
«Хоть ты пока ничего и не знаешь...»
Я встретилась с его пристальным, полным немого утешения взглядом, и моё сердце, до этого бившееся об рёбра, словно лодка в штормовом море, постепенно начало успокаиваться.
Меня раздражало лишь одно.
— Заткнитесь! Я приказываю вам замолчать! Не поддавайтесь на их дешёвые фокусы! Это наглая провокация, заговор предателей, решивших очернить многовековую историю нашей великой Империи!
Истошные, срывающиеся на визг крики императора выводили из себя. Эвклид, не скрывая своего раздражения, тяжело вздохнул. Ещё раз ободряюще сжав мои пальцы, он выпустил мою руку и сделал шаг вперёд.
Император во все глаза смотрел на то, как мир вокруг него рушится, словно карточный домик. Точно ли он был правителем этой Империи? Он с рождения был хозяином всего сущего, так с какой стати какой-то наглый юнец в жреческой рясе заставил его встать на колени и отчитывает как последнего преступника, не имея на то ни малейшего права?! Власть, которая всегда окружала его, была для него так же естественна, как воздух для дыхания, но сейчас она исчезла, растворилась, словно её и не было.
И ладно бы только дворяне, которые ещё вчера клялись умереть за него по первому щелчку пальцев, но даже чернь, которую он считал недостойной целовать пыль с его сапог, — все они стояли и смотрели. Он не мог поверить, что они просто глазеют на его унижение, как на дешёвое балаганное представление.
Внезапно он вспомнил о своём верном камергере, который всегда следовал за ним как тень. Уж он-то, чья преданность была непоколебима, наверняка рискнёт жизнью, чтобы вступиться за своего господина!
— …
Император, из последних сил отбивавшийся от хватки паладинов, с отчаянной надеждой начал искать его глазами. Но стоило их взглядам встретиться, как камергер тут же отвернулся.
В этот миг у императора перехватило дыхание, а тело сковало ледяным оцепенением. Он не только растерял доверие народа из-за своих бесконечных, кровопролитных войн, но, как оказалось, не смог заслужить искренней преданности даже от самого близкого слуги. Императора затопило холодное, удушливое сожаление. Как же он проклинал себя за то, что из-за какой-то там бессонницы или нервного срыва не притащил сюда Кайдена силой!
— Воистину... Вы все, должно быть, жаждете смерти?
Даже кожей ощущая, что рядом нет ни единой души, готовой за него вступиться, покрываясь липким, холодным потом, император продолжал изрыгать бессмысленные угрозы.
— Не верьте им! Это всё наглая ложь! Гнусная выдумка этих негодяев...
— Это не ложь.
И тут... Его истеричный крик, похожий на скрежет ржавого металла, перерезал ясный, глубокий, пробирающий до костей голос.
Император осёкся и поднял взгляд на человека, который только что вышел на помост. Он и без зеркала знал, насколько жалко и убого сейчас выглядит. Растрёпанный, помятый после попыток вырваться из рук стражи, он напоминал уличного бродягу. И этот его жалкий вид лишь подчёркивал разительный контраст с тем, кто стоял перед ним.
Безупречная осанка, элегантный, точёный силуэт, ослепительно-светлые волосы, отливающие расплавленным золотом. Герцог Рудион, смотревший на него сверху вниз, был настолько совершенен, что от одного взгляда на него захватывало дух. Казалось, сама природа наделила его правом смотреть на весь этот мир свысока. И даже присутствие могущественного верховного жреца и герцога Базилиана, долгие годы державшего в своих руках всю экономику Империи, меркло на его фоне. Когда появился Эвклид, всё внимание сосредоточилось на нём одном — он был подобен лучу божественного света, пробившемуся сквозь ледяную тьму.
В ту же секунду в памяти императора и всех присутствующих всплыли слова той самой песенки, с которой и начались все эти слухи. Глядя на Эвклида, толпа как по команде подумала: «Вот он — тот, кто сорвёт маску с фальшивого героя и явит миру правду».
— Это ты лжёшь, — голос Эвклида, мощный и полный непоколебимой уверенности, прогремел над площадью, словно отвечая на немые мысли толпы. — Лжёшь точно так же, как твой предок, который подставил и убил дракона, а затем бесстыдно объявил себя избранником Богини.
— Е-ересь!..
— Если ты всерьёз думал, что эту ложь удастся скрывать вечно, то ты глубоко заблуждался. Перед самой своей смертью дракон доверил истину моему предку, первому главе Дома Рудион, и, заключив священный договор, поклялся, что однажды непременно вернётся.
...Договор? До сегодняшнего дня императорская семья подозревала Рудионов в измене исключительно из-за жажды завладеть сердцем дракона. Император был свято уверен, что недавние слухи о «воскрешении» или «возвращении» дракона — не более чем дешёвые сказки для запугивания черни.
Но тут на него внезапно снизошло озарение.
— Вы все это слышали?! Этот наглец только что публично признался, что Дом Рудион состоит в сговоре со злобным драконом! — император разразился хриплым, безумным смехом, словно человек, нашедший спасительную ветку на самом краю пропасти. — Наконец-то! Теперь мне всё ясно! Вот почему эти северные крысы пробрались в мой дворец! Они хотели выкрасть сердце и воскресить чудовище! Выходит, я поступил абсолютно правильно, когда прикончил их!
Услышав, как император не только оскверняет память его отца и брата, но и в открытую, с гордостью признаётся в их убийстве, Эвклид окаменел. Его лицо превратилось в ледяную маску. Внутри него вскипела обжигающая ярость, но в то же время весь абсурд ситуации был настолько нелеп, что он не смог сдержать короткого смешка.
Да, Эвклид намеревался раскрыть истинную причину гибели своей семьи, но он категорически не хотел использовать для этого визуальный артефакт, переданный Евгенией. И сделал он это в первую очередь ради Марианны и Диора. Для детей даже осознание того, что история дракона разительно отличается от общепринятой, стало шоком, доведшим их до слёз. Эвклид просто не мог позволить малышам увидеть запись зверского убийства их отца и деда. Но даже если бы детей здесь не было, он не хотел выставлять на всеобщее обозрение те чудовищные минуты, когда его родные приняли мученическую смерть. При этом Эвклид вполне трезво рассуждал: раз улик нет, император будет до последнего отпираться и ни за что не признает своей вины.
«Подумать только... Он взял и сознался сам, без всяких доказательств».
Эвклид едва заметно покачал головой, поражаясь тому, насколько паника и страх парализовали остатки разума императора.
Увидев этот снисходительный жест, император, и без того снедаемый комплексом неполноценности перед герцогом Рудионом, едва не задохнулся от унижения и ярости.
— Слушайте все! Эти предатели не просто расшатывают устои Империи, они пытаются уничтожить весь наш мир, воскресив то самое чудовище!
Дослушав эти злобные, отчаянные вопли до конца, Эвклид холодно, с оттенком искреннего непонимания, спросил:
— Неужели ты и вправду ничего не знаешь? Или собираешься до последнего вздоха настаивать на том, что дракон был злобным?
На это император лишь презрительно фыркнул:
— А с какой стати мне это отрицать?! Или он вдруг перестанет быть кровожадной тварью только потому, что кучка изменников решила переписать историю?! Как вы смеете так бездоказательно оскорблять императорский род?! Этот подлый, мерзкий дракон!..
КРА-А-АХ!
Его слова потонули в оглушительном, чудовищном грохоте.
Император, чьи мысли были заняты лишь тем, как бы половчее выставить жреца и герцогов предателями и переломить общественное мнение в свою пользу, резко осёкся. Холодок дурного предчувствия пробежал по его спине. Он медленно, с трудом сглотнув вставший поперёк горла ком, поднял голову, и всё перед его глазами поплыло.
С грохотом, от которого, казалось, содрогнулась сама твердь земная, колоссальная статуя первого императора, с гордостью возвышавшаяся у самого входа на площадь, рухнула. Огромные каменные глыбы с невероятной скоростью разлетелись во все стороны, взметая в воздух плотные клубы пыли и каменной крошки. Буквально через секунду стало ясно, что статую разнесло в щепки не землетрясение, а прямой удар молнии, обрушившийся с небес. Зрители, стоявшие поблизости, с паническими криками бросились врассыпную, а на лицах тех, кто был на безопасном расстоянии, застыл неподдельный ужас.
Евгения, до этого момента с замиранием сердца наблюдавшая за тем, как Эвклид сбрасывает с имени Юрихи клеймо злобного чудовища, была поражена ничуть не меньше остальных. Да, она просила Дамиана объявить, что грядёт «Божий суд», но она и в мыслях не допускала, что чудо произойдёт на самом деле.
— Это... Это Божья кара!
— Слухи оказались правдой!
— Сама Богиня вершит свой суд!
На их глазах только что свершилось истинное чудо, но, поскольку оно явилось в форме разрушительного гнева, площадь охватило не ликование, а первобытная паника. Даже те, кто до этого стоял в оцепенении, страшась отлучения, но втайне молясь о том, чтобы на императора нашлась управа, наконец-то прозрели. К ним пришло пугающе ясное осознание: история первого императора, которой их Империя кичилась веками, была не великой легендой о богоизбранном герое, а наглым, грязным обманом, стряпнёй фальшивого царька, ослеплённого жаждой заполучить драконье сердце.
— Этого не может быть…
Тело императора била крупная дрожь. Он стоял, безучастно пялясь на дымящиеся каменные обломки, оставшиеся от монумента его великого предка. Он действительно, до самой глубины души, не мог поверить, что Богиня снизошла до того, чтобы вмешаться в дела простых смертных. Но когда первый шок немного отступил, его захлестнула обжигающая волна обиды и чувства вопиющей несправедливости. В конце концов, преступление-то совершил первый император! С тех пор минуло целых пятьсот лет! Так почему же небесная кара обрушилась именно на его, нынешнего правителя, голову?! Его разум, привыкший принимать за правду лишь то, что было ему выгодно, просто отказывался капитулировать. И он, как утопающий за соломинку, ухватился за отрицание той очевидной истины, что развернулась прямо у него перед глазами.
— Это магия! Герцог Рудион использует магию, чтобы заморочить вам головы!
Услышав это, многие в толпе брезгливо поморщились. Тот факт, что даже сейчас, столкнувшись с неопровержимым доказательством, император продолжает изворачиваться, цепляясь за дешёвую софистику и призывая народ не верить собственным глазам, вызывал лишь отвращение. Ослеплённый своим упрямством, он даже не понимал, что сам навлекает на себя гнев Богини. И люди испытывали искреннюю ненависть к этой императорской семейке, которая до самого горького конца продолжала плодить ложь, пытаясь скрыть своё истинное, гнилое нутро.
Но сильнее всего этот гнев пылал в сердцах храмовых жрецов — ведь в тот момент, когда ударила молния, каждый из них всем своим существом ощутил присутствие божественной силы.