Завтра будет поздно.

Утро встретило нас стуком в дверь — резким, как выстрел. Вика вскочила с кровати, пистолет уже в руке, прежде чем я успел протереть глаза. За дверью стоял посыльный в мундире с гербовой вышивкой, но без знаков различия.

— Вас ждут в Летнем дворце. Через час, — бросил он, сунув мне печать с профилем двуглавого орла. — Придётся сменить одежду.

Вика молча развернула свёрток, оставленный у порога: два костюма из чёрного бархата с серебряными шнурами. Её взгляд говорил всё: Игра началась.

Летний дворец прятался за водопадом голограмм, изображавших парки XVIII века. Нас провели через потайной ход в стене, усыпанный датчиками и символами тайных обществ. В кабинете, где позолота смешивалась с голографическими картами фронтов, ждал он — кронпринц Алексей Николаевич. Высокий, с хищным профилем Романовых и глазами, которые видели тебя насквозь.

— Алексей и Виктория, — он произнёс наши имена без интонации, будто проверяя вес слов. — Мне говорили, вы эффективны. И… не связаны с канолинами.

— Нам тоже кое-что о вас говорили, — парировала Вика, не опуская взгляд. — Что вы любите народные бунты. Когда они вам выгодны.

Принц улыбнулся, как волк, щелкнув перстнем с сапфиром по столу:
— Об этом еще не говорили, но недавно канолины отравили моего отца. Теперь они хотят трон. А я хочу их головы. Ваша организация получит официальное особое положение в новой империи. Если поможете.

Он толкнул в нашу сторону голограмму — схему дворцовых коммуникаций. Красным горела дата: через три дня. День именин императрицы-матери.

— Штурмовать Зимний, как в старые добрые? — я фыркнул, но внутри всё сжалось.

— Современнее, — принц поднял руку, и стены ожили проекциями дронов-убийц. — Вы отключите щиты канолинов. Я обеспечу хаос. Армия поддержит.

— А простые граждане? - спросила Вика.

— А что до них… Я уверен, что против они точно не пойдут. — принц сделал паузу, размышляя о чем-то. — немного пропаганды против пришелец и они сами поднимут канолинов на вилы.

Вика промолчала и принялась изучать схемы. Я чувствовал, как её плечо касается моего — намеренно, для видимости единства. Но после вчерашнего даже это прикосновение жгло.

— Почему мы? — спросила она.

— Спросите у своего начальства. Но, как мне кажется… вы не от мира сего, — он подошёл ко мне. — Вы, Алексей, напоминаете мне кого-то. Из тех, кто не боится пачкать руки.

Его пальцы сдернули с моей шеи цепочку — ту самую, с фольгой-розочкой.

— Сентиментальность? — усмехнулся он, вертя артефакт в лучах света.

— Память, — я вырвал цепь обратно, игнорируя взгляд Вики.

После совещания нас повели через галерею портретов предков. Принц шёл рядом, его шаги глухо отдавались под сводами.

— Вы удивлены, что наследник престола хочет переворота? — спросил он, будто читая мысли.

— Удивлён, что вы верите в «народную любовь», — я кивнул на витраж с толпой, кричащей «Слава!».

— Любовь — ресурс. Как нефть или сталь, — он остановился, глядя на мой рваный рукав. — Вы оба… напоминаете мне себя в юности. До того, как понял, что корона — это клетка.

Вика закашляла, явно подавляя смех. Принц повернулся к ней:

— Вы не верите, Виктория?

— Верю, что клетку можно взорвать, — она метнула взгляд на меня. — Если не бояться осколков.

На прощание принц вручил мне перстень с печатью — «на случай крайней нужды». Его рука была холодной, как сталь.

— Мы встретимся вновь, — сказал он, и в его голосе прозвучало предсказание, а не обещание.

Вернувшись в хостел, Вика разложила схемы на кровати. Я сидел у окна, вертя перстень.

— Он играет в игры, которых мы не понимаем, — пробормотала она.

— А мы? — я поднял фольгу, теперь прикреплённую к цепочке. — Мы ведь тоже начали свою.

Она не ответила. Но когда я вышел покурить на балкон, Вика незаметно положила руку на перстень, лежащий на столе. Будто проверяя его вес.

А где-то в городе канолины начинали свой ход. И Летний дворец, озарённый голубым светом щитов, казался нам теперь не крепостью, а шахматной фигурой. Ходить — или быть съеденными.

Балкон был узким, как лезвие ножа, а ветер с Невы рвал дым изо рта, унося его в сторону Зимнего. Я не курил годами — с тех пор, как мать нашла пачку в школьном рюкзаке и молча сожгла её на глазах. Но сейчас дрожь в пальцах требовала хоть какого-то якоря.

— С каких пор? — Вика стояла в дверном проёме, силуэт её чёткий на фоне золотистого света комнаты.

— С сегодняшнего, — я потушил окурок о перила, где герб империи был стёрт до дыр. — Нашёл в кармане костюма. Видимо, подарок от гостеприимного принца.

Она вышла, прислонившись к стене. Расстояние между нами можно было измерить в сантиметрах, но оно ощущалось как пропасть.

— Ты же ненавидишь запах табака, — сказала она, глядя на огни мостов.

— Ненавижу. — Я достал вторую сигарету, нарочито медленно чиркнул зажигалкой. — Но это лучше, чем…

Чем что? Чем думать о том, как её губы дрогнули вчера? Или о том, что через три дня мы, возможно, станем трупами на плитах Дворцовой?

— Лучше, чем признать, что ты боишься? — она выхватила сигарету у меня из губ, швырнула через перила. Искра мелькнула в темноте, как падающая звезда.

Я засмеялся. Горько, зло.

— Ты права. Я боюсь. Боюсь, что этот переворот — просто ещё одна игра сильных. Боюсь, что принц продаст нас, как только канолины начнут падать. И… — голос сорвался, — боюсь, что если мы выживем, ты снова закроешься в свою броню.

Вика повернулась ко мне. Её лицо в свете неоновых вывесок казалось призрачным.

— Ты хочешь гарантий? — она шагнула ближе. — Их нет. Ни у кого. Даже у принца с его короной.

— Я хочу знать, что это не просто… — я махнул рукой в сторону комнаты, где на столе лежали схемы дворца. — Что есть что-то настоящее. Помимо войны.

Она взяла мою руку, положила её себе на грудь, где под тканью водолазки билось сердце. Быстро, как у загнанного зверя.

— Вот. Это настоящее. И этот дурацкий перстень, — она ткнула пальцем в печать на моей ладони. — И даже твоя фольга. Но если мы начнём цепляться за это — они сожгут нас дотла.

— Тогда пусть сжигают, — я притянул её за талию, стирая последние сантиметры. — Но я не смогу забыть, как ты плакала вчера.

Она не отстранилась. Её дыхание смешалось с моим, пахнущим дымом и горечью.

— Я не плакала, — прошептала она.

— Врунья, — я коснулся губами её щеки, где соль высохших слёз всё ещё жгла кожу.

Вика вздрогнула, пальцы вцепились в мой пояс. Где-то внизу завыла сирена, но здесь, на краю балкона, время остановилось.

— Послезавтра, — она оторвалась, положив лоб мне на плечо. — Если выживем…

— Не обещай, — я прижал её к себе, чувствуя, как дрожит её спина. — Просто будь здесь. Сейчас.

Она кивнула, лицо скрыто в тенях. А над нами плыл дирижабль с портретом принца, его улыбка казалась ледяной в свете прожекторов. Но нам было всё равно. Потому что даже в сердце империи, среди предательств и интриг, находились островки чего-то хрупкого и упрямого. Как фольга в кармане, как её рука в моей.

Утро застало нас в молчаливом сговоре. Вика проснулась первой — я почувствовал, как её рука осторожно высвободилась из моей, словно боясь разбудить незваную реальность. Она ушла в душ, оставив за собой шлейф тепла и невысказанных слов. Я лежал, глядя в потолок с трещинами, замаскированными под лепнину, и думал, что даже имперский шик не может скрыть изъянов.

В кафе с котиками нас привел запах свежей выпечки и табличка «Коты против канолинов!». Внутри царил хаос лап и мурлыканья: полосатые, рыжие, чёрные — все они правили здесь, как мелкие монархи. Вика выбрала столик у окна, откуда видна Нева, кишащая патрульными катерами.

— Смотри, ваш собрат, — она кивнула на жирного рыжего кота, устроившегося на моих коленях. — Тоже любит рисковать.

Я почёсывал за ухом довольного царя, пока он топтал мне штаны когтями.

— Он умнее нас. Не лезет в политику, — бросил я, замечая, как Вика прячет улыбку за чашкой кофе.

— Ты ему ещё сухарик из рюкзака предложи, — она достала шпроты, но кот, почуяв добычу, прыгнул на стол. — Эй, это не для тебя!

Мы смеялись, как дети, пока кот утаскивал консерву под диван. Вика, обычно собранная до стерильности, растрепанная и без маскировки, казалась чужой. Прекрасной.

— Ты как школьник, — она кинула в меня бумажную салфетку. — Разве ты не знаешь, что героям не положено умиляться?

— Героям положено выживать, — я поймал серого котёнка, тычащегося мордой в мою ладонь. — А это… перекур.

Она замолчала, наблюдая, как солнечный зайчик играет на столе. Где-то за спиной орали новости о готовящемся визите принца в Сибирь. Мы притворились, что не слышим.

— Послезавтра всё начнётся, — вдруг сказала Вика, ловя мой взгляд.

Котёнок укусил меня за палец, требуя внимания.

— Знаю. Потому и пришёл сюда. Чтобы запомнить, как пахнет кофе, а не порох.

Она протянула руку, погладила того самого рыжего бандита, теперь вернувшегося за данью. На миг наши пальцы встретились на его спине. Никто не отдернулся.

— Дурацкая привычка — искать свет в аду, — прошептала она.

— Зато наша, — я ухмыльнулся.

Когда мы вышли, ветер донёс с Невы рёв сирен. Вика натянула капюшон, снова став тенью. Но прежде чем затеряться в толпе, она сунула мне в карман что-то тёплое — крошечного плюшевого кота, стащенного из кафе.

— На память. Чтобы не забыл, кто в доме хозяин, — бросила она, уже отворачиваясь.

Фольга в другом кармане будто ожила, напоминая: даже в мире, где рушатся империи, есть место для чего-то большего, чем война. Хотя бы размером с котёнка.

Вечер в номере отеля повис тягучей тишиной. Вика разбирала оружие на столе, щелкая затворами с такой яростью, будто каждый патрон был личным врагом. Я сидел на подоконнике, наблюдая, как последние лучи солнца тонут в иглах канолинских вышек. Фольга в кармане жгла кожу, будто напоминая: Говори. Сейчас или никогда.

— Вик… — голос сорвался хрипло.

— Что? — она не подняла взгляд, ввинчивая ствол в рамку пистолета.

— Сходим завтра… ну, на свидание. Перед всем этим адом.

Щелчок затвора прозвучал громче выстрела. Она замерла, пальцы в масле и смазке.

— Ты сбрендил? — наконец выдавила она. — После завтра переворот. Мы умереть можем.

— Поэтому и надо. — Я подошёл, наступив на тень от её плеча. — Я больше ничего не прошу. Просто… я не хочу сожалеть, что был с тобой только на миссиях.

Она встала, отбрасывая тряпку с масляными пятнами. Лицо её было каменным, но в глазах метались искры — гнев? Страх?

— Это слабость. Нам нельзя…

— Нам нельзя многое, — перебил я. — Но я устал...

Тишина. Где-то за стеной завыла сирена. Вика повернулась к окну, спиной ко мне, плечи напряжены, как тетива.

— Ладно, — бросила она в стекло. — Но только если выживем.

— Нет. Завтра. Сейчас. — Я шагнул ближе, чувствуя, как дрожу. — Потому что «после» может не быть.

Она обернулась, и я увидел — настоящий ужас. Не перед смертью. Перед тем, что между нами вырвется наружу.

— Хорошо, — прошептала она. — Но без глупостей.

немногим позже

Они нашли заброшенную оранжерею на краю города — стеклянные купола, поросшие плющом, внутри буйство роз, которым давно никто не указывал, как расти. Вика пролезла через разбитое окно первой, смеясь, когда её куртка зацепилась за ветку.

— Ты как бандит, грабящий рай, — сказал я, подавая ей руку.

— Рай? — Она окинула взглядом джунгли из пионов и орхидей. — Скорее бунт. Мне нравится.

Мы расстелили старое одеяло меж горшков с жасмином. Вика достала из рюкзака еду: черствый хлеб, сыр с плесенью, шоколадку, растёкшуюся от жары. Виноград, украденный, конечно, с рынка.

— Пиршество, — она разложила всё с торжественностью, будто сервировала фарфор. — Придётся есть руками.

— Как дикари, — я откусил виноград, и сок брызнул на её руку.

— Точняк, — она слизнула каплю с запястья, и я вдруг понял, что никогда не видел её такой… безоружной. Без пистолета на поясе, без взгляда, сканирующего углы.

Мы говорили о ерунде. О том, как в детстве я боялся лягушек, а она тайком кормила дворовых котов. О том, что фиолетовый — идиотский цвет для заката. Она смеялась, запрокидывая голову, и звук этот путался в лианах, как птица, попавшая в сеть.

— Смотри, — Вика вдруг вскочила, срывая белую розу. — Говорят, если раскрыть бутон в темноте…

Она засунула цветок мне за ухо. Пальцы задели кожу, и я поймал её за кисть.

— Говорят, если так сделать, — я притянул её ближе, — то придётся танцевать.

— Танцевать? — Она фыркнула, но уже вставала, поправляя платье, которого на ней не было — просто чёрные штаны и майка. — У тебя же ритм как у робота на солярке.

Мы кружились под стеклянным куполом, где первые звёзды заменяли люстры. Вика положила голову мне на плечо, и я вёл её, как умел — шаг, ещё шаг, спотыкаясь о горшки.

— Ты наступил мне на ногу, — она засмеялась в мою шею.

— Это часть хореографии, — я приподнял её, чтобы обойти кактус, и она завизжала, обвивая руками мою шею.

Потом мы лежали на одеяле, смотрели, как летучие мыши режут луну на части. Вика рассказывала о созвездиях, которые выдумала сама: «Пистолет», «Рюкзак», «Дурак, который полез за звездой».

— Вот эта, видишь? — она рисовала пальцем в воздухе. — «Двое под плющом».

Я перевернулся на бок, чтобы видеть её лицо. Лунный свет лизал шрам на её щеке, превращая его в серебряную нить.

— Когда всё это закончится… — начал я.

— Шш, — она прикрыла мне рот ладонью. — Сегодня нет «когда». Только «сейчас».

Мы молчали. Где-то пел сверчок, и я подумал, что даже он здесь — соучастник. Хранитель этой краденой вечности, умещающейся в трещине между закатом и рассветом.

Потом мы вернулись в номер. По пути купив блинчики. Мы сидели на полу, прислонившись к кровати, а над нами плыли зелёные волны, подменяющие реальное небо.

— Романтика, — усмехнулась Вика, обнимая колени.

— Лучше, чем ничего, — я протянул ей последний блин, подгоревший с краю.

Она взяла, отломила кусок, сунула мне в рот.

— На, герой. Заслужил.

Мы смеялись. Тише, чем позволяли стены.

Потом легли. Я обнял её со спины, ожидая, что она оттолкнет меня. Но она лишь глубже вжалась в подушку, её волосы пахли порохом и дешёвым шампунем.

— Только чтобы спать, ясно? — её голос прозвучал сквозь сон.

— Ясно, — я обнял ее покрепче.

Но её рука накрыла мою. Я чувствовал сердцебиение, не совсем понимая, принадлежит оно мне или ей. Сердце билось в ритме «жив-жив-жив». А за окном патрульные начинали свою ночную смену, даже не подозревая, что завтра вся страна… Весь мир перевернется с ног на голову. И что фольга, выпавшая из кармана на пол, теперь лежала рядом, свернувшись в кольцо, будто решив, что её время ещё придёт.