Роза из фольги

День выдался тихим до жути. Я бродил по скрипучим этажам старого дома, вороша пыль, которая, казалось, хранила все наши прошлые жизни. В шкафу с облезлым лаком — наткнулся на пачку дисков. «Новая надежда», «Титаник», сборник советского кино… Плёнки потрёпаны, но целы. Сразу всплыло в голове: вот так же когда-то кто-то смеялся под них, грелся у экрана, пока мир ещё не рассыпался на осколки.

— Нашёл клад! — крикнул Вике, которая спускалась по лестнице, прижимая к груди одеяло. Её шаги всегда были лёгкими, будто она не касалась ступеней, а скользила над ними. — Киносеанс устроим?

Она прищурилась, разглядывая диски. В её взгляде всегда была эта смесь иронии и усталости, будто она уже знала, чем всё кончится.

— Ты серьёзно? У нас связь через жучков, а ты…

— А я телевизор к батарее дрона подрубил! — ткнул пальцем в экран с паутиной трещин. Меню мигало жёлтым, как последний светляк в этой пустоши. — Горит же, видишь?

Вика плюхнулась на диван, продавленный до пружин, обхватив колени. Я засуетился у консервов: тушёнка с горошком, шпроты, сухари — наш «шедевр апокалипсиса», как она называла эту смесь. Руки дрожали чуть сильнее обычного. Не от голода — от чего-то другого.

Выбрали «В бой идут одни старики». Советская классика, про войну, которую мы оба знали только по обрывкам историй. Истребители на экране мелькали, как призраки, а Вика сначала ехидничала:

— Ты специально? Романтика войны, да?

Но к середине фильма её смех стих. Она развалилась на диване, плечом почти касаясь моей руки. Я краем глаза ловил, как свет от экрана скользит по её лицу — высвечивает острые скулы, потом смягчает их, превращая в тень.

А потом заиграла «Смуглянка». Вика вдруг сказала тихо, будто сама себе:

— У меня отец так же гармошку дул… Погиб у Марса. В первые дни вторжения.

Я молча протянул ей шпрот на сухаре. Наши пальцы коснулись — на секунду дольше, чем нужно. Она не отдернула руку. Воздух вокруг стал гуще, как перед грозой.

После титров в комнате сгустилась тьма. Вика не отодвинулась. Её плечо прижалось к моей руке — тёплое, живое, вопреки всему.

— Знаешь, я раньше боялась, что умру, так и не… — она резко встала, оборвав фразу на полуслове. — Завтра нам нужно выдвигаться. Спи.

Но в дверях обернулась. Глаза блестели в полумраке.

— Спасибо. За кино. И… за то, что не ты выбрал «Титаник».

Я сидел, пока её шаги не затихли наверху. В груди щемило — не от страха, а от чего-то нового, хрупкого, что никак не назовёшь словом. На столе валялась обёртка от шпрот, скрученная в розочку. Не помню, когда начал её вертеть. Может, в тот момент, когда она засмеялась. Или когда её плечо коснулось меня, словно признавая: мы ещё живы. Или…

на следующий день

Машину мы стащили у каких-то бандитов под утро, которых нашли в километре от дома. Вика придумала план — отвлечь часового кассетой с воем сирен, которую я запустил через жучка. Грузовик был старый, на гибридных батареях, но под капотом урчал как зверь. Вика вскарабкалась за руль, я — на пассажира, прижимая к груди рюкзак с жучками и консервами. За спиной гудели крики, но мы уже мчались по разбитой трассе, где когда-то шли бои с теми… с ними. С пришельцами, чьи корабли до сих пор торчали на горизонте ржавыми иглами.

Новохабаровск вырос на руинах, как гриб после дождя — стеклянные башни вперемешку с бетонными бункерами, неоновые вывески на фоне щитов с колючей проволокой. Город светился ядовитым синим, как будто его строили те, кто никогда не видел солнца. Мы сменили одежду в магазине на окраине: Вика натянула чёрные свободные штаны и кожаную куртку, я — потертые джинсы и кофту с капюшоном. Она, разглядывая меня, усмехнулась:

— Теперь хоть на человека похож.

— А ты? — спросил я, кивая на её образ.

— Я всегда похожа.

Отель нашли в районе, где неоновые драконы глотали собственные хвосты на вывесках. «Эдем» — название висело криво, буква «м» моргала, как подмигивая. Консьерж-канолин с потрёпанным лицом выдал ключ после сканирования поддельных чипов.

— Комната 303. Одну кровать запрашивали? — спросил канолин.

— Нет, это… — начал я, но Вика перебила, швырнув на стойку пачку синтетических кредитов:

— Нас всё устроит.

В лифте молчали. Она щёлкала ногтями по металлической стенке, я считал этажи. Комната оказалась узкой, как каюта: двухспальная кровать, занимающая всё пространство, круглое окно с видом на трущобы и голограмму северного сияния под потолком.

— Роскошь, — фыркнула Вика, швырнув рюкзак в угол. — Ты спишь слева.

— А если я… — начал я, но она уже скрылась в душевой. Шум воды заглушался стуком сердца.

Когда она вышла, завернувшись в полотенце, я уткнулся в экран карты на стене, делая вид, что изучаю маршрут к штабу повстанцев.

— Лех, — её голос сзади заставил вздрогнуть. — Ты как пингвин на льдине. Ложись, или я тебя пристрелю.

Она плюхнулась на правую сторону, оставив мне ровно полметра. Я прилёг, стараясь дышать тише. Через щель в шторах пробивался синий свет, скользя по её волосам, рассыпанным по подушке. Пахло металлом и её шампунем — дешёвым, с ароматом искусственной хвои.

— Завтра полетим в Новосибирск, — прошептала она в темноту. — Отчитаемся в штабе.

— А что потом будем делать?

— У нас есть два дня выходных. Ты же хотел в кино сходить?

Она повернулась ко мне спиной, но через минуту её дыхание стало ровным. Я лежал, боясь пошевелиться, пока фальшивые звёзды на потолке не начали сливаться в линии. Проснулся от того, что её рука лежала у меня на груди, а колено упёрлось в бок. Аккуратно отодвинулся, наткнувшись на край кровати.

— Ты храпишь, — буркнула она утром, завязывая шнурки. — Как старый дрон.

Но в углу рта дрогнула усмешка. А я взял со стола обёртку от шпрот — ту самую, розочкой, — и сунул в карман. На всякий случай. Вдруг завтра не будет кровати. Или времени, чтобы заметить, как её плечо снова коснётся моего.

Самолёт по пути в Новосибирск попал в зону турбулентности, из-за чего грохотал, словно вот-вот развалится на части. Вика притворялась, что спит, но я видел, как её пальцы нервно перебирают прядь волос. Над облаками солнце резало глаза — яркое, бесцеремонное.

В Новосибирске мы прибыли к небоскребу. Я все еще не могу свыкнуться с мыслю, что у подпольной и незаконной организации в центре города находится свой небоскреб. Добравшись до последнего этажа, мы вошли к главе организации - Соколов Вадим. Как позже оказалась, Вика тогда просто притворилась боссом. Зачем? На всякий случай… Да и мне не особо это важно. Сам глава сидел за столом, утыканным экранами, и жевал электронную сигарету.

— Задание выполнено, — отчеканила Вика, кладя на стол флешку с данными о передвижении грузов с рабами. — Канолины даже не поняли, что маршруты их поставок у были украдены.

Соколов кивнул, даже не глядя на нас. Он продолжал листать отчёты, а мы тем временем уже испарились. Мы вышли молча. Вика закусила губу — знак, что ей плевать. Но я видел, как её плечи опустились на полсантиметра.

— Кафе. Сейчас, — она схватила меня за рукав, таща через рынок, где торговали контрабандными нейрочипами и жареными сверчками.

Кафе «У Марго» было пустым, кроме пары стариков у стойки, жующих что-то серое. Вика уселась спиной к стене, как всегда — чтобы видеть вход. Я пытался не смотреть на её руки, но они всё время мелькали в поле зрения.

— Закажешь блинчики с медом? — спросила она, листая голографическое меню. Экран мерцал, отражая синяки под её глазами.

— Ага. И омлет с овощами. Ты же любишь с горелым краем.

Она подняла взгляд, прищурившись:

— Откуда ты это помнишь?

— Ты в прошлый раз три штуки съела.

— Это было две недели назад, — она хмыкнула, но уголок рта дёрнулся.

Официантка принесла заказ. Я вертел в кармане фольгу от шпрот, пытаясь собрать слова в кучу. Вика разломила блин, и джем — липкий, розовый — капнул на тарелку.

— Слушай, насчёт того, что было… — начал я.

— Лех, — она резко подняла руку, будто останавливая дрон. — Не надо.

— Но я…

— Не надо. — Она ткнула вилкой в блин, будто это была мина. — Ты думаешь, если мы переспим, что-то изменится? Мы всё равно проснёмся в том же аду.

От её прямолинейности воздух будто вырвало. Я ощутил, как краснею до корней волос.

— Я не об этом…

— А о чём? — она наклонилась вперёд, и её глаза горели, как раскалённые гильзы. — О том, как ты пялишься на меня, пока я не вижу? Или о том, как прячешь эту дурацкую фольгу, будто это обручальное кольцо?

Я сглотнул. Она знала. Конечно, знала.

— Может, я просто хочу… — голос сорвался, и я заставил себя договорить, — …хочу знать, что ты не исчезнешь.

Тишина. Вика откинулась на спинку стула, скрестив руки.

— Ты глуп и молод. — Её голос стал тише, почти мягким. — Мы исчезнем. Оба. Это вопрос времени.

— Но сейчас-то мы здесь! — моя ладонь ударила по столу, чашки звякнули. — И я… я не хочу притворяться, что мне всё равно.

Она замерла. Потом медленно потянулась через стол, смахнув крошку с моего рукава. Её пальцы дрогнули.

— Притворяться — единственное, что у нас осталось, — прошептала она. — Иначе будет больно.

— А сейчас не больно? — я поймал её руку, прежде чем она успела отдернуть.

Вика не отвечала. Её ладонь была холодной, как металл. Но она не вырвалась.

— Мы пойдём в кино, — внезапно заявила она, вставая. — И ты купишь попкорн. Сахарный.

— Ты же ненавидишь сладкое…

— Именно поэтому. Чтобы ты помнил, как я морщилась.

Она уже шла к выходу, не оборачиваясь. Я бросил на стол кредиты, едва догоняя. Её плечо на мгновение коснулось моего в дверном проёме — случайно? Нет. Всё, что она делала, было намеренно. Даже эта ложная небрежность.

А фольга в кармане наконец распрямилась, превратившись в смятую, но целую полоску металла. Как договор: ни шага вперёд, ни шага назад. Просто — сейчас.

В «Прожекторе» мы снова взяли билеты на «Москва слезам не верит». Вика устроилась на сиденье, закинув ноги на спинку впереди.

— Смотри, — тыкнула она в экран, где героиня плакала в телефонную трубку. — Вот как надо. Без пафоса.

— Ты бы так смогла? — пошутил я.

— Я? — она фыркнула, но через минуту её голова уже лежала у меня на плече. — Только если умру.

Фильм трещал, пыль от плёнки висела в луче проектора. А я думал о том, что её волосы пахнут дешёвым шампунем и порохом. И что это — единственный аромат, который имеет смысл запомнить.

На выходе она не отпустила мою руку. Мы шли мимо руин музея, где на обломках стены всё ещё висела табличка «Искусство вечно».

— Послезавтра новое задание, — сказала Вика, будто говорила о прогнозе дождя. — Может, в этот раз возьмём дрон побольше?

— Или просто украдём кофеварку у главы, — огрызнулся я.

Она засмеялась, и я поймал себя на мысли, что ради этого звука готов пережить ещё десяток битв. Даже если завтра всё взорвётся. Даже если «вечность» — это просто треск старой киноплёнки и фольга в кармане, сжатая в комок. Хрупкое — не значит ненужное.

продолжение следует