Вечно великий город

В Мурманск мы прилетели ночью. Город висел над фьордом, как ржавая брошь — стальные башни с проваленными окнами, меж которых змеились неоновые трубопроводы. Канолины, как шептали в штабе, обосновались в бывшем портовом терминале. Их логово пряталось за чёрными шторами, поглощающими УФ-свет. Говорили, они хранили данные в подземных кристаллах, растущих как грибы после дождя. Наша задача была проста: войти, украсть, исчезнуть. Не шума. Не выстрелов. Идеально для пары, которая даже друг другу не может сказать «да».

Вика проверяла оборудование в съёмной квартирке на окраине. Полумрак скрывал её лицо, но я видел, как её пальцы нервно перебирали УФ-фонарь.

— План? — спросил я, разворачивая карту терминала.

— Ты — приманка. — Она щёлкнула тумблером фонаря. — Включишь это у восточного поста. Их кожа начнёт зудить, охрана запаникует. Я проникну через доки.

— Почему я приманка?

— Потому что ты громкий. — Наконец она подняла взгляд. — И сегодня особенно.

Я смял в кармане фольгу, которая уже превратилась в бесформенный комок. Вика заметила это движение. Всегда замечает.

— Если что-то пойдёт не так… — начал я.

— Бежим в точку эвакуации. Да, я помню. — Она встала, поправляя чёрный шарф, скрывающий лицо. — Только не геройствуй.

Мы вышли под затухающий дождь. Вика шла впереди, её силуэт растворялся в тумане, будто она уже становилась призраком. Я едва успевал.

Охрана у терминала оказалась плотнее, чем ждали. У ворот стояли двое канолинов — их кожа отливала фиолетовым даже без света, а рожки на лбах блестели, словно обсидиан. Они курили что-то вроде сигарет, дым которых светился зелёным. Я активировал фонарь.

— Теперь, — прошипел я в коммуникатор, но Вика уже исчезла.

Ультрафиолет ударил в лицо канолинам. Их кожа вспыхнула ядовитым синим — они зашипели, прикрывая глаза рукми.

— Эй, красавчики! — крикнул я, размахивая фальшивым пропуском. — Ваш дым — говно. Вот у людей настоящий табак!

Один из них бросился ко мне, рожки сверкнули, как лезвия. Я побежал, сердце колотилось в такт их рычанию. Где ты, Вика?

Она проскользнула в доки, пока канолины слепли от света и гнались за мной. Серверная оказалась еще и комнатой с кристаллами, пульсирующими розовым. Данные скачивались в портативный накопитель. 30%… 45%… Над головой завыла сирена.

— Лех, продержись ещё минуту, — её голос в наушнике был спокоен, но я слышал, как хрустят кристаллы под её сапогами.

Канолины настигали меня у причала. Я прыгнул на баржу, скользя по мокрым ящикам с голограммами. Выстрелы — не пули, а сгустки энергии — жгли воздух.

— Ещё десять секунд, — Вика скрипнула зубами.

Сгусток угодил в плечо. Боль, как от кислоты. Я рухнул на колени, стиснув зубы, чтобы не закричать.

— Леха?! — в её голосе впервые дрогнуло.

— Всё норм… — выдохнул я, целясь фонарём в ближайшего канолина. Его кожа вспыхнула, ослепляя сородичей. — Просто торопись.

Она выскочила из терминала, когда данные достигли100%. Сзади грохотали шаги — десяток светящихся тел. Мы побежали вдоль причала, её рука вцепилась в мою обожжённую куртку.

— Ты идиот! — крикнула она, запихивая меня в люк канализационного тоннеля. — Я же говорила не геройствовать!

— А ты говорила отвлекать их! — огрызнулся я, стиснув зубы от боли.

Данные были у нас. Побег — почти удался. Но когда мы выползли на поверхность у старой маячной башни, Вика вдруг схватила меня, приложив руку к лицу.

— Ты горишь, — прошептала она, и в её глазах мелькнуло что-то дикое, почти паническое.

— Пустяк, — я попытался улыбнуться, но она уже рвала мою куртку, чтобы наложить био-гель на ожог. Её пальцы дрожали.

— Дурак, — она повторяла, втирая густую массу. — Дурак, дурак…

Я поймал её запястье, чувствуя, как бьётся пульс. Она замерла.

— Теперь ты не сможешь сказать, что мне всё равно, — прошептал я.

Она резко встала, отворачиваясь. Но прежде чем уйти в темноту за помощью, её рука на миг коснулась моей — быстро, как вспышка. Достаточно.

Фольга в кармане была тёплой, будто живой. А вдалеке, на терминале, канолины всё ещё светились синим, как проклятые маяки в этом безумном мире, где даже пришельцы не могли научить нас просто любить.

следующий день

От лица Лехи:

Жар пожирал меня изнутри, как излучение канолиновских кристаллов. Голова гудела, стены комнаты плавились, превращаясь в фиолетовые пятна — точь-в-точь как кожа тех тварей. Вика сидела у окна, силуэт её чёткий на фоне ночного неба, пробитого иглами Мурманских вышек. Иногда она вставала, проверяла улицу, и тогда свет фар проезжающих машин скользил по её лицу — острые скулы, сжатые губы.

— Воды… — прохрипел я, но голос звучал чужим.

Она подошла, не глядя, сунула в руку металлическую флягу. Вода обожгла горло.

— Температура 40.2, — сказала она, как констатировала бы факт взрыва бомбы. — Если к утру не спадёт, отнесу тебя в чёрную клинику.

— Не надо клиник… — я схватил её за рукав, ткань скользнула под пальцами. — Там канолины. С рожками. И… светятся.

Она присела на край кровати, отстранившись, но не убирая руку.

— Ты бредишь.

— Нет. Вижу их везде. И… тебя. Ты не светишься. Ты… — язык заплетался, слова вырывались вопреки воле, — …ты красивая. Как та женщина из фильма…

Вика замерла. Потом резко встала:

— Заткнись.

Но я не мог. Жар сводил тормоза, выворачивал наружу всё, что копилось месяцами.

— Я люблю тебя. — Воздух треснул, будто от выстрела. — Даже если… даже если мы умрём.

Она не двинулась. Стояла спиной, руки в замке за поясом, где всегда прятался нож. Потом резко вышла, хлопнув дверью.

Ночь растянулась в кошмарный калейдоскоп: мне снилось, что канолины срывают с неё кожу, а под ней — такие же синие прожилки. Я кричал, хватая воздух, и каждый раз её холодные пальцы прижимали меня к матрасу:

— Тише. Все хорошо. Я рядом…

К утру жар спал. Я открыл глаза — комната была серая, дождь стучал в окно. Вика спала в кресле, пистолет на коленях, голова запрокинута. На полу валялась скрученная в спираль фольга от шпрот — видимо, она вертела её всю ночь.

— Вставай, — она проснулась мгновенно, будто и не спала. — Чип с данными надо отнести в штаб.

— Вика… — я сел, голова кружилась, но меня мучал вопрос: вчерашние мои слова не сон или сон?

Она бросила мне чистую футболку, избегая взгляда:

— Ты орал про канолинов и маму. Без остановки.

Ложь. Но я кивнул, потому что её рука, подавая чашку кофе, дрогнула. А когда она отвернулась, чтобы собрать рюкзак, я заметил на её шее след — будто от прикосновения пальцев. Моих?

На улице ветер нёс обрывки голограмм: рекламу мирной жизни, которой здесь не было. Вика шла впереди, как всегда, но теперь её плечи были чуть ближе. Достаточно, чтобы знать — фольга в моём кармане больше не комок. Она выпрямлена, готовая стать кольцом. Или антенной. Не важно.

Главное, что утром мы оба были живы. А значит, завтра — ещё один шанс не потерять.

В кафе у аэропорта пахло жареным картофелем и ложной безопасностью. Вика ковыряла вилкой синтетический омлет, будто в нём были спрятаны ответы на все не заданные вопросы. Я молчал. Мы оба делали вид, что ночь с температурой и бредом стёрлась, как надпись на запотевшем стекле.

— В Питере передадим флешку у Биржевого моста, — сказала она, не глядя. — Контакт — женщина в красном шарфе. Пароль: «Смуглянка-молдаванка».

— По-прежнему любят тут старые клички, — я попытался шутить, но голос звучал плоским.

Она подняла взгляд. На секунду мне показалось, что в её глазах промелькнуло что-то вроде сожаления. Но тут же она отодвинула тарелку:

— Поехали. Наш рейс через двадцать минут.

Санкт-Петербург возвышался над Невой как белоснежный исполин, в чьих жилах текла кровь имперского величия. Столица Евразийской державы, город парадных шпилей и мраморных набережных, где каждый камень дышал историей, а каждое здание носило корону архитектурного гения. Золотые купола Исаакиевского собора, теперь усиленные голографическими проекциями герба империи, пылали под холодным солнцем. По Невскому проспекту маршировали роты гвардейцев в алых мундирах, их сапоги отбивали ритм, под который когда-то танцевала сама Екатерина.

Мы с Викой шли к Биржевому мосту, чьи гранитные львы теперь сторожили не просто реку, а главную артерию власти. Мост переливался неоном и сусальным золотом, а его перила были выкованы в виде двуглавых орлов, в когтях которых замерли светящиеся сферы — символ единства Европы и Азии. На другом берегу, за стеной тумана, высился Зимний дворец. Его фасад, восстановленный в сияющем барочном величии, охраняли дроны с императорскими вензелями. Говорили, что за этими стенами до сих пор бьется сердце империи, а в позолоченных залах решают судьбы континентов.

— Контакт — женщина у льва с правой стороны, — пробормотала Вика, поправляя чёрный шарф, чтобы скрыть лицо. Её голос почти потонул в громе фанфар: над нами проплывал императорский дирижабль, бросая на город тень с гербом в три солнца.

Женщина в алом шарфе ждала, прислонившись к грифону из черного мрамора. Её платье, расшитое голограммами гербов губерний, выдавало чиновницу высшего ранга.

— «Смуглянка-молдаванка», — сказала Вика, протягивая флешку.

— «Любила партизана», — кивнула та, пряча диск в складках одежды. — Ваш хостел у Летнего сада. Не опаздывайте на завтрашний приём.

Хостел оказался бывшим дворцом графа Шереметева, переделанным под временное жильё для тайных агентов. В зале с хрустальными люстрами и фресками, изображавшими триумфы империи, нас встретил робот-консьерж в ливрее. Комната была скромной, но окна выходили на Дворцовую площадь, где под охраной коптеров-«соколов» шла подготовка к параду. Гул моторов смешивался с перезвоном колоколов Николо-Богоявленского собора.

— Свободны до утра, — бросила Вика, бросая рюкзак на кровать с шёлковым покрывалом. — Только не вздумай лезть в центр. Там сегодня встреча императора с канцлером Сибири.

Но мы всё равно вышли. Невозможно было усидеть в клетке роскоши, когда за окном пылал огнями Петербург — город, где даже тени казались царственными. По набережной Мойки, вдоль зданий с колоннадами в три этажа, ехали кареты с энерго-двигателями, запряжённые голографическими конями. Над головами парили рекламные голограммы: портреты императорской семьи, летописи побед, призывы к единству нации.

— Смотри, — она вдруг указала на стену с граффити. Там был нарисован огромный медведь, сражающийся с канолином. Подпись: «Русские не сдаются».

— Смешно, — я фыркнул. — Медведям тоже пришлось эволюционировать.

Она вдруг засмеялась. Настоящим смехом, который я слышал всего пару раз.

— Пошли туда, — она потянула меня за рукав к киоску с хот-догами из синтез-мяса.

Мы ели, сидя на скамейке рядом с киоском. Вика рассказывала, как в детстве пряталась в метро во время бомбёжек. Я слушал, думая, что её смех сейчас — единственная реальная вещь в этом фальшивом городе.

Вечером, вернувшись в хостел, мы услышали гул толпы: императорский кортеж выехал на набережную. Мы наблюдали с балкона, как бронированные кареты с витражными окнами проносились под крики «Слава!». Вика молчала, но её пальцы вцепились в перила так, что костяшки побелели.

Но я знал — исчезнуть из тени империи невозможно. Как и скрыть то, что её рука, случайно коснувшись моей, уже не искала повода отдернуться. А в кармане, рядом с фольгой, теперь лежал лепесток розы, упавший с декораций парадного пути. Хрупкий, но упрямый — как всё, что рождалось в этом городе-исполине.

Комната тонула в полумраке. Золотистый свет бра, стилизованного под старинную люстру, отражался в позолоте лепнины на потолке. Вика сидела на подоконнике, курила, глядя на Дворцовую площадь, где дроны-уборщики счищали лепестки искусственных роз после парада. Я вертел в руках фольгу, уже почти превратившуюся в кольцо.

— Ты так и будешь молчать? — не выдержал я.

Она выпустила дым кольцом, не оборачиваясь:
— О чём? О том, как ты в бреду звал меня «своей Смуглянкой»? Или о том, как канолины чуть не сожрали нас у Биржи?

— О том, что между нами. — Фольга впилась в ладонь. — Ты же чувствуешь.

Она резко повернулась, глаза сузились:
— Чувствую, что ты стал нести чушь с тех пор, как сбежали со склада во Владивостоке.

— Не ври. — Я встал, подошёл ближе. Её сигарета дрожала в пальцах. — Тогда, когда меня ранили на бирже…

— Тебя ранили. Точка. — Она бросила окурок в стакан с водой. Шипение прозвучало как выстрел. — Ты путаешь адреналин с чувствами. Это опасно.

— А ты путаешь трусость с осторожностью! — голос сорвался. — Мы можем завтра умереть, Вик. И что? Мы так и будем делать вид, что ты не дрожала, когда меня ранило? Что не украла мою дурацкую фольгу?

Она замерла. Потом медленно достала из кармана смятый металлический комок, бросила его на ковёр с имперскими орлами:
— Вот. Забери свой «артефакт».

Я не двинулся. Она встала, лицо в сантиметре от моего:
— Ты хочешь правды? Хорошо. Да, ты не безразличен. Да, я… — она запнулась, будто слово «боюсь» застряло в горле. — Но если мы сделаем шаг, это станет уязвимостью. А уязвимые здесь умирают. Канолины. Империя. Война.

— Мы и так уязвимы, — прошептал я. — Ты думаешь, когда ты молчишь — они не видят?

Она засмеялась сухо, беззвучно:
— Видят. Но пока мы притворяемся…

— Притворяемся кем? Напарниками? — Я взял её за запястье, мягче, чем планировал. — Мы уже не они.

Она не отдернулась. Её дыхание смешалось с моим. Где-то за окном завыла сирена аварийного дирижабля, но здесь, в этой комнате с позолотой и трещинами под обоями, время остановилось.

— Лех… — её голос звучал как предупреждение и мольба одновременно.

Я прикоснулся к её щеке. Она закрыла глаза, будто готовясь к удару.

— Не надо, — выдохнула она, но не отстранилась.

И тогда я понял — это её «да».

Поцелуй был коротким. Горьким от дыма и сладким от чего-то, что не имело названия. Она отступила первой, прижав пальцы к губам, будто пытаясь стереть след.

— Это ошибка, — прошептала она.

— Знаю, — я поднял фольгу с пола, расправил её в ровную полоску. — Но я уже не могу иначе.

Она повернулась к окну, обняв себя за плечи. В отражении в стекле я видел, как она стирает слезу тыльной стороной ладони.

— Завтра всё вернётся на круги своя, — сказала она в пустоту.

— Не вернётся, — я положил фольгу ей на подушку. — Но я не стану давить.

Когда я вышел на балкон, чтобы дать ей передышку, ветер принёс запах моря и металла. Где-то внизу канолины патрулировали набережную, их рожки светились под луной. А в комнате, за спиной, Вика подняла фольгу к свету, разглядывая её, как карту неизвестной земли.

продолжение следует