Город отчаяния, 2 часть.

Регулус рывком распахнул тяжелую дверь, скрип петель разнесся по старому коридору, как будто сам дом возражал против его возвращения.

Войдя внутрь, он ощутил знакомый запах — смесь табака, застарелого алкоголя и дешевого парфюма, который отчаянно пытался скрыть первое и второе.

Комната встретила его мрачным светом, пробивавшимся через пыльные жалюзи.

На диване, растянувшись, словно медведь в берлоге, лежал его отец.

Его худощавое тело казалось одновременно расслабленным и напряженным, как у человека, привыкшего ожидать ударов — или раздавать их.

Глаза, налитые кровью, лениво скользнули по сыну.

— Вот твоё пиво, — произнёс Регулус, стараясь звучать ровно.

Он аккуратно поставил бутылку на шаткий журнальный столик, который уже был усеян кольцами от пустых бутылок.

Отец поднял руку, лениво почесал затылок, даже не пытаясь подняться. Его взгляд стал ещё тяжелее.

— Ага, — хмыкнул он, небрежно махнув рукой, словно Регулус только что выполнил совершенно обыденное дело.

— Вот всегда бы так. Быстро и без соплей.

Тишина повисла на мгновение, и казалось, что разговор исчерпан.

Но затем отец снова заговорил, голос его стал громче, грубее, как у человека, который привык командовать, не терпя возражений.

— Скоро эта стерва, Элла, придет, — пробормотал он себе под нос, а затем резко повернул голову к сыну.

— Так, живо уберись! И пиво спрячь, чтобы глаза её этого не видели! Ты куда его на стол поставил, мелкий ублюдок?!

Регулус на секунду замер, его взгляд нервно скользнул к бутылке.

Он ощутил, как у него пересохло во рту.

— П-понял, — выдавил он, поспешно хватая бутылку и убирая её в шкаф.

Руки дрожали, но он старался, чтобы отец этого не заметил.

Гарвил продолжал, словно его раздражение только набирало обороты:

— И полы протри! Тут грязь повсюду! У тебя что, глаза из задницы растут?! Я же говорил, что хочу порядок, а не этот…

Он махнул рукой, будто пытаясь охватить взглядом весь хаос комнаты.

— Бардак!

— Я сейчас… Всё сделаю, — поспешно проговорил Регулус, хватая ветошь.

Но Гарвил не унимался.

Его голос стал режущим, наполненным язвительной насмешкой:

— Сколько тебе раз нужно повторять, а? Или ты и в этом, как твоя мать, безнадёжно тупой?

Слова ударили по нему, как пощёчина. Регулус склонил голову, чтобы скрыть внезапную вспышку ярости, охватившую его.

Но он знал, что нельзя отвечать.

Отец всегда побеждал в таких схватках, оставляя после себя лишь осколки гордости.

В тишине, нарушаемой только шорохом тряпки и скрипом пола, он продолжал работать, пока не услышал очередной приказ:

— И не забудь, чтобы всё блестело, когда она придёт!

***

Время, как всегда, пролетело незаметно.

Тусклый свет старой лампы в углу квартиры освещал беспорядок в комнате.

Регулус потер висок, ощущая усталость, словно день длился не несколько часов, а целую вечность.

Часы пробили полночь, их гулкое «бом» эхом разнеслось по маленькой квартире.

Женский голос разрезал тишину.

— Регулус? Ты всё ещё не спишь?

Он обернулся.

На пороге стояла женщина с мягкими чертами лица, коричневыми волосами, аккуратно собранными в косу, и золотистыми глазами, в которых сейчас отражалось беспокойство.

Она была худой, почти хрупкой, но её осанка выдавала внутреннюю силу.

Это была Элла Корниас, мать Регулуса.

Её присутствие резко контрастировало с тем, что он привык видеть в отце.

Она была всем, чем Гаврил не был: заботливой, тихой, сдержанной.

Её голос всегда звучал мягко, даже в самые напряжённые моменты.

Элла замерла на месте, её взгляд остановился на лице сына.

— О боже… — прошептала она, подходя ближе.

Её пальцы дрожали, когда она осторожно коснулась синяка под его глазом.

Регулус отступил на шаг, отводя взгляд в сторону.

— Это… — он запнулся, пытаясь найти правдоподобное объяснение. — Я просто упал с лестницы.

Элла нахмурилась, её взгляд стал настойчивее, почти пронизывающим.

— Точно? — спросила она, её голос дрогнул, но в нём была неподдельная тревога.

— Да, — коротко бросил он, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Не волнуйся, всё нормально.

***

— Она же была доброй и порядочной женщиной, которая всегда работала честно, — пробормотал Архиепископ Жадности, вспоминая те давние дни.

Он тяжело вздохнул и резко откинул бутылку коньяка в сторону.

Та с глухим стуком ударилась о стену, но ему было все равно.

— Она вечно твердила одно и то же: “Будь добрым и порядочным человеком, зарабатывай честным трудом, тогда ты достигнешь рая”.

Регулус усмехнулся, но в этом смехе не было веселья, только горечь.

— Рай… Какой в этом смысл? Его губы скривились в усмешке.

— Сколько себя помню, она только и делала, что работала. День за днём, год за годом.

Он потер подбородок, задумчиво рассматривая потолок.

Затем с ленивым движением откинулся на кровать, закинув руки за голову.

Его взгляд устремился в пустоту, словно он искал ответ на несуществующий вопрос.

— Ну и что по итогу? — сказал он, будто разговаривая с кем-то невидимым.

— Да что тут сложного? Конечно, это закончилось плохо. Никто не может жить в таком режиме вечно. Она работала по двадцать часов в день, а спала всего четыре.

В его голосе послышалась странная смесь презрения и странного сожаления.

Он закрыл глаза, воспоминания нахлынули, словно ледяной прилив.

***

Шестнадцатилетний Регулус стоял на скромной могиле, где с трудом можно было разобрать выцветшую надпись: “Элла Корниас”.

Холодный ветер пробирал до костей, но он этого почти не замечал.

Его взгляд был устремлён вниз, в землю, скрывающую единственного человека, которого он действительно любил.

— И вот к чему это привело, — подумал Регулус сквозь воспоминания, которые всплывали из глубин разума, словно призраки прошлого.

Его дыхание было прерывистым, а в груди будто давила невидимая тяжесть. Он не знал, как долго стоял здесь, но время потеряло всякий смысл.

— Она была глупой и слишком доброй женщиной… — признал он в мыслях, чувствуя одновременно боль и странное раздражение. — Но, всё же… я её любил.

Его руки невольно сжались в кулаки, когда мысли переключились на другого человека — того, кто по праву заслуживал его ненависть.

— А вот этот сукин сын, Гарвил… — ядовито подумал Регулус, чувствуя, как злость поднимается в нём, словно нарастающий пожар. — Он… продал, блять, последнюю вещь, что осталась от матери. Купил на эти деньги бухло. И выпил его в тот же день. До последней капли.

Он закрыл глаза, пытаясь подавить внутренний гнев, но это было невозможно. Каждое воспоминание только усиливало ненависть.

— Мало того, что этот ублюдок тратил всю её зарплату на своё проклятое бухло… Так он ещё и после её смерти продал её вещи ради одного-единственного вечера! Ради какого-то сраного алкоголя! Вот же сукин сын!

Регулус шумно выдохнул, его плечи дрожали, но не от холода. Гнев и презрение к отцу наполняли его до краёв, оставляя внутри лишь пустоту.

— Ты всегда твердила мне о том, что нужно быть добрым, порядочным. Честным, — подумал он, глядя на надгробие. — Но, мама… Что это тебе дало? Что это дало нам? Твои слова остались здесь, в этой земле, а я… я стал тем, кем ты, наверное, боялась меня увидеть.

Регулус резко отвернулся от могилы, его сердце билось слишком быстро. Но перед уходом он на мгновение остановился, не в силах сдержаться:

— Прости, мама, — сказал он вслух, его голос звучал глухо, почти безжизненно. — Прости за всё.

И с этими словами он ушёл, оставив за собой только шелест ветра и пустоту ночи.

***

Регулус, которому было чуть больше семнадцати, сидел на краю крыши здания, свесив ноги вниз.

Холодный ночной воздух трепал его белоснежные волосы, а внизу раздавался гул приглушённых голосов и смеха — в баре кипела жизнь. Но его мысли были далеко от шума и веселья.

— «Итак. Быстренько грохну его и уйду», — подумал он, качая ногами из стороны в сторону. — «После этого отправлюсь, пожалуй, в город Эрато», — добавил он с холодной уверенностью.

Его ленивые движения резко прекратились, когда из дверей бара показалась знакомая фигура.

Жирное тело шаталось из стороны в сторону, прикрытое грязным плащом. Это был Гарвил.

— Вот и он, — прошептал Регулус, зло улыбнувшись. Его золотистые глаза засверкали в темноте.

Гарвил, оглянувшись, будто проверяя, никто ли за ним не идёт, свернул в узкий тёмный переулок.

Регулус, пригнувшись, словно хищник, наблюдающий за добычей, двинулся за ним. Он с лёгкостью перемещался по крышам, не издавая почти ни звука.

Когда Гарвил остановился у стены, явно намереваясь справить нужду, Регулус прищурился.

— «Идеально», — мелькнула мысль в его голове.

Гарвил начал расстёгивать ширинку, но не успел и пальцем шевельнуть, как два блестящих предмета со свистом рассекли воздух.

Два столовых ножа с тупыми рукоятками врезались прямо в его ноги.

— Аааа! — дико закричал Гарвил, схватившись за голени. Боль была острой, режущей, словно огонь.

Не теряя времени, Регулус спрыгнул с крыши, приземлившись с грацией кошки.

Одним быстрым движением он ударил Гарвила прямо в нос. Хруст костей был резким и громким.

Тело отца потеряло равновесие и рухнуло на грязную мостовую, словно мешок с мусором.

Гарвил судорожно захрипел, пытаясь понять, что происходит. Его глаза, полные ярости и ужаса, наконец встретились с лицом нападавшего.

И тут всё изменилось. Узнав лицо своего сына, он замер. Его глаза расширились, рот приоткрылся, но из него вырвался лишь слабый звук.

— Ты… — прохрипел он.

— Я Регулус Корниас, недо-папаша ты мой, — холодно ответил беловолосый, склонив голову набок, словно с интересом разглядывая трясущегося мужчину.

— За что? — простонал Гарвил, его голос был полон страха и боли.

Лицо Регулуса исказилось от гнева.

Он присел на корточки рядом с отцом, схватил его за воротник, приподнял голову и, глядя прямо в глаза, прорычал:

— Ты серьёзно спрашиваешь, за что? Ты избивал меня, заставлял воровать в магазинах. Ты бил мою мать. Из-за тебя она умерла из-за проклятых переработок! — Его голос становился всё громче, пока он не выкрикнул: — Ты продал её вещи, саму память о ней, ради того, чтобы купить себе бутылку и напиться до беспамятства! И теперь ты спрашиваешь, за что?!

Гарвил хрипло рассмеялся, обнажая грязные, жёлтые зубы. Его смех был больше похож на кашель.

— Мелкий ублюдок… — прохрипел он, пытаясь собрать остатки своего достоинства.

Регулус отпустил воротник, позволяя голове Гарвила с глухим стуком удариться о мостовую.

— А теперь, сдохни наконец, тварь, — холодно выдохнул Регулус. Его голос звучал тихо, почти шёпотом, но в нём звучала такая сталь, что даже ветер замер на мгновение. — Не зря я упорно тренировался весь этот год.

С этими словами он медленно достал из сумки кухонный нож.

Тусклый свет луны блеснул на лезвии, отчего оно казалось ещё более зловещим.

Гарвил, который до этого пытался сохранять остатки дерзости, внезапно ощутил настоящий страх.

— Нет... — слабо прошептал он, его голос был пропитан паникой.

Но было уже поздно.

Регулус рванул вперёд, и нож, блеснув, вонзился прямо в паховую область отца. Глухой крик боли, почти животный, разорвал тишину ночи.

— Аааа! — заорал Гарвил, пытаясь сдвинуться, но его ноги отказались слушаться, а тело парализовала острая боль.

Беловолосый убийца, не дрогнув ни на секунду, продолжил. Нож пошёл дальше, разрывая плоть.

Лезвие беспощадно прокладывало себе путь, вскрывая живот, обнажая кишечник, желудок.

— Ты слишком долго мучил меня и её... — процедил Регулус, глаза его горели, словно раскалённые угли.

Лезвие поднялось выше, пересекая ребра, за которыми скрывались лёгкие и сердце.

Каждое движение ножа сопровождалось глухими хрипами и криками Гарвила, которые становились всё слабее, пока наконец не превратились в тихое бульканье.

Когда нож достиг шеи, Регулус остановился.

Его руки дрожали, но не от страха, а от эмоций, которые он наконец позволил себе выпустить наружу.

Он отступил назад, осматривая кровавую сцену перед собой.

Гарвил лежал неподвижно, его тело было изувечено до неузнаваемости.

Тиран, который долгие годы издевался над сыном и загнал свою жену в гроб, умер так, как и жил — жестоко и бесславно.

Регулус тяжело выдохнул, глядя на окровавленный нож в своей руке.

— Жаль, что я убил его так быстро, — хрипло пробормотал он сквозь воспоминания, голос дрогнул. — Заставил бы помучиться ещё немного.

Он наклонился, плюнул прямо на окровавленные ребра своего отца и встал, вытирая лезвие о его одежду.

— Ты заслужил это, — произнёс он, глядя вниз, и повернулся, чтобы уйти.

Его шаги эхом разнеслись по переулку.

Кровь капала с его ботинок, оставляя следы, но он не оглянулся.

Этот момент должен был стать для него освобождением.

***

— Моя мать была слишком доброй, — холодно произнёс Регулус, не спеша, будто сам взвешивал каждое слово.

Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, словно он видел за горизонтом нечто, что оставалось скрытым для остальных.

— Но я думаю, что добра и зла попросту не существует.

Он говорил ровно, почти монотонно, но в каждом слове звучала скрытая насмешка.

Регулус приподнялся, облокотившись на локоть, и лениво провёл рукой по своим белоснежным волосам, словно движение могло помочь упорядочить мысли.

— Я никогда не понимал, — продолжил он, отводя взгляд, — откуда люди вообще взяли, что это нечто объективное?

Он замолчал, позволив комнате наполниться тяжёлой тишиной.

Только слабый ветер за окном напоминал о мире снаружи.

— Для кого-то один человек — злодей, для кого-то — герой, — добавил он спустя мгновение, в его голосе зазвучала усмешка.

— Всё зависит от угла зрения. Один и тот же поступок может быть воспет или проклят, и не потому, что он "добрый" или "злой", а потому что так выгодно тем, кто его оценивает.

Регулус встал с кровати, его движения были неспешными, но точными.

Он подошёл к окну, которое слабо вибрировало от дуновения ветра, и взглянул на ночное небо.

Луна отбрасывала бледный, почти мертвенный свет, словно сама природа подтверждала его слова.

— Выживает не тот, кто добр больше всех, — задумчиво проговорил он, глядя на звёзды.

— И даже не тот, кто сильнее всех. Не тот, у кого несчётный эгоизм или власть, способная разрушить целые города.

Его голос на мгновение стих, а затем он обернулся, его золотистые глаза блестели, словно от внутреннего огня.

— Выживает тот, кто умеет адаптироваться. Тот, кто способен принять хаос и найти в нём порядок. Кто может измениться, не теряя самого себя.

Регулус начал медленно шагать по комнате, его шаги звучали глухо на старом деревянном полу.

В тусклом свете его тень, казалось, становилась больше, обретая собственную жизнь.

— Добро и зло — это лишь иллюзии, которыми люди прикрывают свои страхи и слабости, — продолжал он, будто объясняя непреложную истину.

— Истинная сила в том, чтобы понять мир таким, какой он есть, а не таким, каким его хотят видеть остальные.

Остановившись перед старым зеркалом, Регулус на мгновение задержал взгляд на своём отражении.

Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах читалась странная смесь решимости и холодного понимания.

— Адаптируйся или умри, — сказал он тихо, словно это была клятва.

— Это единственное правило, которое работает всегда. И я намерен следовать ему до конца.

На мгновение в комнате повисла полная тишина.

Можно было услышать, как за окном ветер тихо скользит по улицам, словно подслушивая его размышления.

Регулус отвернулся от зеркала и снова посмотрел на небо, его взгляд был тяжёлым, но каким-то освободившимся.

— Добро, зло… Всё это не имеет значения, — прошептал он, словно ставя точку в собственном монологе.