Кровь и эхо

Лес дышал, его корни шевелились под ногами, пульс бил из глубины, низкий, как барабан. Пепел падал, густой, жег кожу, лёгкие, застилал глаза. Мы шли к центру, где, по записям, билось сердце леса. Акира вела, её нож блестел, шаги были быстрыми, но я видел: она оглядывается на меня, будто ждёт, что я сорвусь. Чешуя покрывала спину, клыки резали губы, рога царапали кожу, хвост — уже не шип, а твёрдый отросток — цеплялся за ткань. Мои глаза горели, лес был организмом, вены пульсировали, чуя «яд». Голос — не хор, а личный, называл меня: «Харуто, ты наш». Он показывал лица — мать, сестра, мой дом на Земле, — но искажённые, с чешуёй, с клыками. Я сжимал нож, когти впивались в рукоять, кровь капала, корни тянулись к ней. «Яд» рвался наружу, рана горела, разум дрожал. Я не был собой, но я не сдамся.

Акира остановилась, её нож поднялся, глаза сузились. Корни вылезли из земли, толстые, как змеи, их концы — острые, как когти. Они чуяли меня, тянулись к крови.

— Твоя дрянь их будит, — буркнула она, рубя корень. Он дёрнулся, кровь — чёрная, как смоль — брызнула на землю.

— Знаю, — сказал я, сжимая нож. — Но мы близко. Чувствуешь пульс?

Она кивнула, её лицо было напряжённым.

— Чувствую, — сказала она. — Но если это сердце, оно нас не отпустит. Ты готов к цене?

Я сглотнул, её слова били, как нож. «Цена, — думал я. — Кровь за кровь». Я вспомнил записи: «Жизнь носителя». Но я верил — есть способ обмануть лес. Я должен верить.

— Готов, — сказал я, глядя ей в глаза. — Но я не отдам всё. Найду лазейку.

Акира хмыкнула, её нож полоснул ещё один корень.

— Лазейку? — её голос был холодным. — Ты не первый, кто так думал. И не последний, кто сдох.

Я хотел ответить, но голос взорвался: «Харуто, дай нам. Твоя сестра ждёт». Я увидел её — Маю, её лицо, но глаза — фиолетовые, как мои, клыки блестели. Я зажал голову, клыки царапали губы, кровь текла, корни тянулись к ней. Я закричал, падая на колени, лес задрожал, пульс усилился.

— Держись! — рявкнула Акира, её нож блеснул. — Не слушай эту хрень!

Я сжал нож, боль вернула разум. «Я Харуто, — думал я. — Это не Маю». Я встал, шатаясь, корни наступали, их шипы блестели. Акира рубила, но их было слишком много. Я поднял руку, «яд» хлынул, тёмный, с искрами, корни дымились, отступали. Но боль рвала тело, хвост рос, клыки удлинялись, голос смеялся: «Ты наш».

— Харуто! — крикнула Акира, её голос пробился сквозь шум. — Не давай ему!

Я кивнул, но лес смотрел, корни шевелились, пепел падал. Я знал: это только начало. «Я не стану частью тебя, — думал я, глядя в тьму. — Но как долго я продержусь?» Тени шевельнулись впереди, не корни, а что-то хуже. Их глаза горели, их голоса — эхо, как мой. Я сжал нож, страх сжал грудь. Они шли за мной.

Пульс бил из земли, корни шевелились, пепел падал, густой, как пелена. Мы шли глубже, лес сгущался, деревья — чёрные, с корой, как уголь — шептались, их ветви тянулись к нам. Чешуя покрывала спину, клыки резали губы, рога царапали кожу, хвост цеплялся за корни. Мои глаза горели, лес был венами, живыми, голодными. Голос звал: «Харуто, ты наш», показывая мой дом — кухню, где мать готовила, Маю смеялась, — но всё горело, их лица были чешуйчатыми, глаза — пустыми. Я сжимал нож, кровь капала, корни тянулись к ней. «Яд» рвался наружу, рана горела, разум дрожал. Я не был собой, но я не сдамся.

Мы вышли к прогалине, где пульс был громче, как сердцебиение зверя. В центре — алтарь, не из камня, а из костей, белых, с кровавыми письменами. Их запах — едкий, металлический — будил «яд». Я шагнул ближе, Акира схватила меня за руку.

— Не лезь, — прошипела она, её нож блеснул. — Это их место. Тех, кто был до нас.

Я кивнул, но голос кричал: «Возьми! Дай нам!» Я коснулся костей, пальцы обожгло, письмена светились: «Кровь обмана — половина дара. Дай часть, но береги разум». Я замер, сердце заколотилось. «Половина дара? — думал я. — Это шанс». Я вспомнил слова Акиры о её друге, который дал кровь, но потерял разум. Может, есть способ дать меньше?

— Это оно, — сказал я, показывая письмена. — Кровь, но не всё. Мы можем обмануть лес.

Акира побледнела, её глаза потемнели.

— Обмануть? — её голос был холодным. — Мой друг думал так же. Дал кровь. Лес сделал его тенью. Я видела его — он шёл за мной, шептал моё имя, но это был не он.

Я сжал кулаки, когти впились в ладони, кровь капала, корни тянулись к ней, но медленнее. «Медленнее, — думал я. — Как тогда». Я посмотрел на Акиру, её шрам блестел, её глаза были полны боли.

— Что он сделал? — спросил я. — Как дал кровь? Расскажи. Я не хочу стать тенью.

Она отвернулась, её нож дрожал.

— Он вырезал «яд», — сказала она тихо. — Как я. Но дал слишком много. Лес принял кровь, но забрал его. Я не знаю, как остановить это.

Я кивнул, её слова резали, но я видел: она не лжёт. «Слишком много, — думал я. — Но сколько — достаточно?» Голос смеялся: «Дай нам всё, Харуто». Я зажал голову, клыки царапали губы, кровь текла, корни пили её. Акира заметила, её нож поднялся.

— Ты слышишь его, да? — спросила она, её голос был напряжённым. — Что он говорит?

— Мою семью, — выдавил я. — Мать, сестру. Показывает их… как меня. Но я не верю. Это ложь.

Акира молчала, её глаза смягчились, но нож не опустился.

— Мой друг видел свою сестру, — сказала она. — Это сломало его. Не слушай, Харуто. Или мы оба сгинем.

Я кивнул, но голос смеялся. Алтарь смотрел, кости шептались, пепел падал. Я знал: письмена — ключ. Но цена пугала. Мы стояли в тишине, пульс бил по нервам, корни шевелились. Я смотрел на кости, на кровь, на письмена. «Половина дара, — думал я. — Но как не потерять себя?» Тени шевельнулись за алтарём, их глаза горели, их шёпот был как эхо. Они знали моё имя.

Пульс древа бил, как молот, корни шевелились, пепел падал, густой, жег кожу. Алтарь из костей стоял, письмена светились, их кровавый свет отражался в моих глазах. Чешуя покрывала спину, клыки резали губы, рога царапали кожу, хвост цеплялся за корни. Голос звал: «Харуто, дай нам», показывая Маю — она звала меня, но её голос был чужим, глаза — фиолетовыми. Я сжимал нож, кровь капала, корни тянулись к ней. «Яд» рвался наружу, рана горела, разум дрожал. Я не был собой, но я не сдамся.

Акира стояла рядом, её нож блестел, глаза следили за тенями за алтарём. Они шевелились, их шёпот был как эхо, их глаза горели, как мои. «Эхо призванных, — думал я. — Те, кто дал кровь». Я вспомнил письмена: «Кровь обмана — половина дара». Я сжал нож, идея вспыхнула, как искра.

— Мы можем попробовать, — сказал я, глядя на Акиру. — Дать кровь. Не всё, а часть. Проверить, как лес отреагирует.

Акира побледнела, её нож дрогнул.

— Проверить? — её голос был холодным. — Ты видел, что стало с моим другом. Хочешь шептать моё имя из теней?

Я сглотнул, её слова резали, но я видел: она боится за меня. Я вспомнил дом, мать, Маю — их смех, их тепло. Я не сдамся, ради них.

— Я не хочу, — сказал я, глядя ей в глаза. — Но я не могу просто ждать, пока эта дрянь меня сломает. Дома у меня была сестра. Маю. Она ждала меня. Я обещал вернуться. Если я остановлю лес, я сдержу слово.

Акира замерла, её глаза смягчились, нож опустился.

— Сестра, — сказала она тихо. — Мой друг тоже… говорил о своей. Это сломало его. Но ты… ты другой.

Я кивнул, её слова были как мост — хрупкий, но реальный. «Она понимает, — думал я. — Но боится». Голос смеялся: «Дай нам, Харуто. Маю ждёт». Я зажал голову, но решил: пора действовать. Я полоснул ножом по руке, кровь хлынула, чёрная, с искрами «яда». Я капнул на алтарь, письмена вспыхнули, корни задрожали, но не пили — они трескались, как стекло.

— Чёрт… — прошептал я, отступая. Акира схватила меня, её глаза расширились.

— Ты что натворил? — рявкнула она. — Лес взбесится!

Я смотрел на трещины, сердце стучало. «Это работает, — думал я. — Но надолго ли?» Тени за алтарём шевельнулись, их шёпот стал громче, их глаза горели ярче. Они наступали, их голоса — эхо призванных — звали меня: «Харуто, присоединяйся». Акира подняла нож, её лицо побелело.

— Они чуют твою кровь, — сказала она. — Готов драться?

Я кивнул, сжимая нож, «яд» бурлил, клыки удлинялись, хвост дёрнулся. Корни трескались, но лес смотрел, пульс бил по нервам. Я знал: это мой шанс. Но страх сжимал грудь — не за себя, за неё. Я шагнул вперёд, тени наступали, их когти блестели. «Я Харуто, — думал я. — И я не стану эхом».

Эхо призванных наступали, их тела — тени, сотканные из пепла, их глаза горели, как мои, их голоса — десятки, сотни — звали: «Харуто, присоединяйся». Пульс древа бил, корни трескались, пепел падал, жег кожу. Чешуя покрывала спину, клыки резали губы, рога царапали кожу, хвост дёрнулся, как живой. Мои глаза горели, лес был венами, голодными, чующими «яд». Голос звал: «Харуто, дай нам. Маю здесь». Я увидел её — сестру, её лицо, но глаза — пустые, клыки блестели. Я сжал нож, кровь капала, корни тянулись к ней, но трескались. «Яд» рвался наружу, рана горела, разум дрожал. Я не был собой, но я не сдамся.

Акира стояла рядом, её нож блестел, плечо кровоточило, но она не отступала. Тени окружали нас, их когти — длинные, как лезвия — полоснули воздух. Я отскочил, Акира ударила, её нож прошёл сквозь тень, не задев. Их было слишком много, их шёпот резал уши: «Дай нам. Стань нами».

— Они не умрут! — рявкнула Акира, её голос дрожал. — Твоя кровь их разозлила!

— Знаю! — крикнул я, сжимая нож. — Но трещины… это работает!

Я поднял руку, «яд» хлынул, тёмный, с искрами, ударил тень. Она взвыла, растворяясь, но боль рвала тело, клыки удлинялись, хвост рос, кости трещали. Я закричал, тени наступали, их глаза горели ярче. Голос взорвался: «Харуто, смотри». Я увидел Акиру — не живую, а мёртвую, её тело на корнях, глаза — пустые, кровь — чёрная. «Продолжи, и она умрёт», — сказал голос. Я замер, нож выпал, сердце стучало. «Ложь, — думал я. — Это ложь». Но страх сжимал грудь.

— Харуто! — крикнула Акира, её нож полоснул тень. — Не слушай! Дерись!

Её голос вернул разум, я схватил нож, «яд» хлынул снова, тени падали, их шёпот слабел. Но каждый удар «яда» менял меня — хвост дёрнулся, чешуя тянулась к шее, голос звал громче. Я видел Акиру, её кровь, её страх, но я видел и её решимость. «Она не сдаётся, — думал я. — И я не сдамся». Последняя тень растворилась, алтарь задрожал, корни трескались, пульс бил по нервам. Я упал на колени, задыхаясь, кровь текла изо рта, клыки резали глубже.

Акира схватила меня, её руки дрожали.

— Ты жив? — спросила она, её голос был хриплым. — Говори!

— Жив, — выдавил я, глядя ей в глаза. — Но оно… показало тебя. Мёртвую. Если я продолжу…

Она сжала моё плечо, её пальцы впились в чешую.

— Это ложь, — сказала она. — Лес играет с тобой. Как играл с моим другом. Не верь.

Я кивнул, но голос смеялся, показывая её смерть снова. Я сжал кулаки, когти впились в ладони, боль вернула разум. «Я Харуто, — думал я. — Я не дам ему победить». Корни трескались, алтарь смотрел, пепел падал. Я знал: я близко к сердцу. Но видение Акиры — её пустых глаз — не уходило. «Я не позволю, — думал я, глядя на неё. — Я спасу нас обоих». Тени затихли, но лес смотрел, его пульс бил по нервам. Я встал, сжимая нож, готовый идти дальше. Но страх остался — не за себя, за неё.

Пульс древа бил, корни трескались, пепел падал, густой, жег кожу. Алтарь из костей стоял, письмена тускнели, их кровавый свет гас. Чешуя покрывала спину, клыки резали губы, рога царапали кожу, хвост дёрнулся, цепляясь за корни. Мои глаза горели, лес был венами, слабеющими, но всё ещё голодными. Голос звал: «Харуто, ты наш», но слабее, его шёпот тонул в треске корней. Я сжимал нож, кровь капала, корни тянулись к ней, но трескались, как стекло. «Яд» бурлил, рана горела, разум дрожал. Я не был собой, но я не сдамся.

Акира стояла рядом, её нож блестел, плечо кровоточило, лицо было белым, но глаза — живые, полные огня. Она смотрела на трещины, на алтарь, на меня. Я видел: она боится, но не уходит. Я вспомнил видение — её тело на корнях, пустые глаза. «Ложь, — думал я. — Но я не дам ему сбыться».

— Трещины, — сказал я, показывая на корни. — Моя кровь их ломает. Мы можем добраться до сердца.

Акира кивнула, её голос был хриплым.

— Может, — сказала она. — Но лес не сдастся. Он будет бить, пока ты не сломаешься.

Я сжал кулаки, когти впились в ладони, кровь капала, корни трескались. «Она права, — думал я. — Но я близко». Я вспомнил её слова о друге, о его потере. Я не хотел стать тенью, но я не мог остановиться.

— Я не сломаюсь, — сказал я, глядя ей в глаза. — Ради Маю. Ради себя. И… ради тебя.

Акира замерла, её глаза расширились, нож дрогнул. Впервые я видел в ней не страх, не гнев, а что-то мягкое, хрупкое.

— Ради меня? — её голос был тихим. — Ты, идиот, не знаешь, о чём говоришь.

— Знаю, — сказал я. — Ты могла уйти. Но ты здесь. Это значит что-то.

Она отвернулась, её шрам блестел, но я видел: её губы дрогнули, почти улыбка.

— Харуто, — сказала она, впервые назвав меня по имени. — Если ты свихнёшься, я сама прикончу тебя. Но… попробуй. Ради своей сестры.

Я кивнул, её слова были как свет в тьме. Голос смеялся, но я подавил его. Я посмотрел на трещины, на корни, на алтарь. «Кровь обмана, — думал я. — Половина дара». Я полоснул руку, кровь хлынула, я капнул на корень. Он треснул, как лёд, пепел закружился, пульс древа сбился. Акира схватила меня, её руки дрожали.

— Чёрт, — прошептала она. — Это работает. Но если лес ответит…

— Пусть, — сказал я, сжимая нож. — Я готов.

Она хмыкнула, её глаза блестели, не страхом, а чем-то новым.

— Упрямый, — буркнула она. — Но, может, не безнадёжный.

Я кивнул, пульс древа слабел, корни трескались, пепел падал. Лес смотрел, но его хватка слабела. Я знал: сердце близко. Я посмотрел на Акиру, её кровь пахла, но я видел её — живую, сильную. «Я спасу нас, — думал я. — Или умру, пытаясь». Трещины росли, лес шептал, но я шагнул вперёд, сжимая нож, с ней рядом. Впервые я чувствовал, что не один.