Пульс и пепел

Пещера была холодной, её тьма давила, корни шевелились, пили кровь клыкастых, их тела растворялись в лужах. Я сидел, прижавшись к стене, кровь текла изо рта, клыки резали губы, чешуя покрывала грудь, рога цеплялись за корни. Мои глаза горели, пещера была сетью вен, живых, голодных. Голоса кричали: «Ты наш. Убей её. Возьми всё». Я сжимал кулаки, когти впивались в ладони, боль держала разум на краю. «Я Харуто, — думал я. — Я не тварь». Но голоса смеялись, их хор рвал меня, показывая Акиру — мёртвую, с пустыми глазами, её кровь на корнях.

Акира сидела напротив, перевязывая плечо обрывками плаща. Её лицо было белым, кровь сочилась, но она не жаловалась. Она смотрела на меня, нож на коленях, глаза полны страха — не перед пещерой, а передо мной. Я видел: она готова ударить, если я сорвусь.

— Ты чуть не убил меня, — сказала она тихо, её голос дрожал. — Эта дрянь… она уже не просто в тебе. Она — ты.

Я сжал голову, клыки царапали губы, кровь текла, корни тянулись к ней. «Она права, — думал я. — Но я не сдамся». Я вспомнил записи, слова: «Сердце леса. Жертва. Кровь за кровь». Я подобрал обрывки бумаги, исписанные дрожащей рукой: «Сердце в центре леса. Уничтожь его, но один умрёт. Кровь за кровь». Я замер, сердце заколотилось. «Один умрёт? — думал я. — Я готов». Но страх сжимал грудь — не за себя, за неё.

— Это правда, — сказал я, показывая бумагу. — Сердце леса. Если уничтожить его, эта дрянь остановится. Я найду его.

Акира побледнела, её нож дрогнул.

— Ты не понимаешь, — прошипела она. — Я видела его. Видела, что оно делает. Оно не отпускает. Никого.

Я замер, её слова били, как нож. «Видела? — думал я. — Она была там». Я шагнул к ней, игнорируя голоса, кричащие: «Убей её».

— Расскажи, — сказал я, глядя в её глаза. — Ты была там. Знаешь, где оно. Почему молчишь?

Она отвернулась, её пальцы сжали нож, шрам на шее блестел в свете символов.

— Потому что это конец, — сказала она. — Я видела, как оно жрёт. Мой… друг попробовал. Он не вернулся. И ты не вернёшься.

Я сжал кулаки, когти впились глубже, кровь капала, корни пили её. «Друг? — думал я. — Она потеряла кого-то». Я вспомнил её шрам, её слова о "яде", который она вырезала. Она заплатила, но не всё рассказала.

— Я не он, — сказал я. — Я найду сердце. Уничтожу его. Даже если… — я замолчал, слова «умру» застряли в горле.

Акира посмотрела на меня, её глаза были пустыми, но в них мелькнула тень надежды.

— Идиот, — буркнула она. — Но упрямый. Если хочешь умереть, я не остановлю. Но я иду с тобой.

Я кивнул, голоса смеялись, но я подавил их. «Я Харуто, — думал я. — Я останусь человеком». Я посмотрел на неё, её кровь пахла, но я заставил себя отвернуться. Мы собрались, вышли из пещеры, река текла, пепел падал, лес смотрел. Записи говорили: сердце в центре леса. Мы пойдём туда, к пульсу, который я чувствовал в костях. Голоса шептали, что это конец, но я клялся: я найду способ. С ней или без.

Лес сгущался, деревья — чёрные, с корой, как уголь, — наклонялись, словно живые, их ветви шевелились, чуя нас. Пепел падал с неба, густой, едкий, жег кожу, лёгкие. Мы шли к центру леса, река осталась позади, её шёпот заглушал пульс, идущий из земли — низкий, ритмичный, как сердцебиение. Акира вела, её нож блестел, глаза скользили по теням. Я плёлся следом, каждый шаг отдавался болью, чешуя скрипела, рога цеплялись за ветки, клыки резали губы, их вкус — кровь, смешанная с «ядом» — будил голос. Теперь он был один, не хор, а единый, глубокий, как бездна: «Ты наш. Присоединяйся». Я сжимал нож, когти впивались в рукоять, пальцы дрожали. Мои глаза, горящие фиолетовым, видели лес как организм — вены, пульсирующие, живые, голодные. «Яд» рвался наружу, рана горела, чешуя тянулась к спине. Я не был собой, и каждый шаг был как шаг к пропасти.

— Чувствуешь? — спросил я, чтобы заглушить голос. Мой голос хрипел, с рычанием, чужой.

Акира кивнула, не оборачиваясь.

— Пульс, — буркнула она. — Он близко. Но если это сердце, мы не выберемся.

— Мы выберемся, — сказал я, но уверенности не было. Чешуя покрывала спину, клыки удлинялись, царапали язык, а в основании позвоночника росло что-то новое — твёрдое, острое, как шип. «Хвост? — думал я, ужас сжимал грудь. — Что я становлюсь?» Голос смеялся: «Ты наш. Лес».

— Не ври, — сказала Акира, её голос был холодным. Она посмотрела на меня, глаза сузились, скользнув по чешуе, рогам, клыкам. — Ты уже на краю. Ещё шаг — и я не помогу.

Я сжал кулаки, когти впились в ладони, кровь капала, корни тянулись к ней, пили. «Она права, — думал я. — Но я не сдамся». Я вспомнил пещеру, записи: «Сердце леса. Жертва. Кровь за кровь». Я знал: мы идём к смерти. Но я не мог остановиться.

— Я держусь, — сказал я, глядя ей в глаза. — Но ты скрываешь. Ты была там. Знаешь, что это за сердце. Расскажи.

Акира сплюнула, её нож блеснул.

— Знаю, — буркнула она. — И знаю, что оно жрёт. Хочешь правду? Оно заберёт тебя. Как забрало всех.

Я замер, её слова били, как нож. «Забрало всех, — думал я. — Но я не они». Я сжал нож, его холод был единственным, что казалось реальным. Пульс под ногами стал громче, корни шевелились, тянулись к моим следам. Вдруг лес расступился, и мы вышли на поляну. В центре — древо, огромное, его кора — чёрная, с трещинами, из которых сочилась кровь. Корни пульсировали, как вены, их ритм бил по нервам. На коре — имена, вырезанные, десятки, сотни. Я увидел своё: «Харуто Кейта». Сердце упало.

— Чёрт… — прошептал я, отступая. Акира схватила меня, её нож был наготове.

— Я же говорила! — рявкнула она. — Это не спасение! Это могила!

Я смотрел на древо, на имена, на корни, пили мою кровь. Голос смеялся: «Ты наш. Присоединяйся». Я знал: это сердце. И оно ждёт меня.

Древо стояло, как бог, его корни пульсировали, кровь сочилась из коры, её запах — едкий, металлический — будил «яд». Пепел падал, густой, как снег, жег кожу, лёгкие. Акира была рядом, её нож блестел, но я видел: она боится. Не древа — меня. Чешуя покрывала спину, клыки резали губы, рога царапали кожу, шип у позвоночника рос, царапал ткань. Мои глаза горели, я видел древо как сердце, живое, голодное, его пульс бил в моих костях. Голос — не хор, а единый, глубокий, как бездна — говорил: «Ты наш. Дай нам себя». Я сжимал нож, когти впивались в рукоять, пальцы дрожали. «Яд» рвался наружу, рана горела, разум дрожал. Я не был собой, и каждый вдох был как глоток яда.

Я шагнул к древу, имена на коре светились, моё — ярче всех. Я коснулся его, пальцы обожгло, голос взорвался: «Дай нам! Стань нами!» Образы хлынули — люди, их лица искажены, глаза горят, кровь льётся, корни пьют. Голос: «Последний дар. Кровь за кровь». Я отшатнулся, кровь текла изо рта, клыки резали глубже.

— Чёрт! — крикнул я, падая на колени. Акира схватила меня, её нож был у моей шеи.

— Ты, идиот! — рявкнула она. — Хочешь сдохнуть? Это ловушка!

— Это сердце! — выдавил я, сжимая голову. — Я видел… оно требует жертвы. Но я могу его уничтожить!

Акира побледнела, её рука дрогнула.

— Жертвы? — прошипела она. — Ты не понимаешь! Я была тут! Пыталась! И потеряла… — она замолчала, её глаза потемнели.

— Кого? — спросил я, вставая. — Расскажи! Ты знаешь, как его остановить!

Она отвернулась, её нож дрожал.

— Мой друг, — сказала она тихо. — Он думал, как ты. Хотел уничтожить сердце. Оно забрало его. И заберёт тебя.

Я сжал кулаки, когти впились в ладони, кровь капала, корни пили её. «Друг, — думал я. — Она потеряла его». Я вспомнил её шрам, её слова о "яде". Она заплатила, но не всё рассказала.

— Я не он, — сказал я, глядя ей в глаза. — Я найду способ. Обману эту дрянь.

Акира сплюнула, её голос был холодным.

— Обманешь? — она покачала головой. — Ты уже его часть. Посмотри на себя!

Я коснулся спины, шип был длиннее, как начало хвоста. Чешуя тянулась к шее, клыки царапали язык, глаза горели. Голос смеялся: «Ты наш». Я знал: она права. Но я не мог остановиться. Я нашёл обрывки коры, исписанные: «Сердце требует последнего дара. Жизнь за жизнь». Я замер, сердце заколотилось. «Жизнь? — думал я. — Моя?»

— Мы уходим, — сказала Акира, её голос был твёрдым. — Сейчас. Или я оставлю тебя.

— Нет, — сказал я, сжимая нож. — Я уничтожу его. С тобой или без.

Она шагнула ко мне, её нож блеснул.

— Идиот, — буркнула она. — Но если ты умрёшь, я не буду плакать.

Я кивнул, голос смеялся, но я подавил его. Вдруг пульс усилился, корни задрожали, из тени древа вышли твари — не клыкастые, а хуже. Стражи сердца, их тела — сплетение корней и плоти, глаза — пустые, клыки — как лезвия. Они чуяли «яд», чуяли меня. Акира подняла нож, её лицо побелело.

— Чёрт… — прошептала она. — Они не отпустят.

Я сжал нож, чувствуя, как «яд» рвётся наружу, как клыки трутся о губы, как разум дрожит. «Я Харуто, — думал я. — Я человек». Но голос шептал, что это ложь, и я боялся, что он прав.

Стражи сердца двигались медленно, их тела — сплетение корней и плоти — скрипели, как старые деревья, их клыки блестели, глаза — пустые, без жизни, но полные голода. Их было трое, но они казались частью древа, их пульс бил в унисон с его корнями. Пепел падал, густой, жег кожу, воздух дрожал от пульса, идущего из земли. Акира стояла рядом, её нож был наготове, но я видел: она боится. Не их — меня. Чешуя покрывала спину, клыки резали губы, рога царапали кожу, шип у позвоночника рос, рвал ткань. Мои глаза горели, я видел стражей как часть леса, их вены пульсировали, чуя «яд». Голос — единый, глубокий — говорил: «Ты наш. Присоединяйся». Я сжимал нож, когти впивались в рукоять, разум дрожал. «Яд» рвался наружу, рана горела, клыки удлинялись. Я не был собой, и каждый вдох был как шаг к бездне.

— Это из-за тебя! — рявкнула Акира, не глядя на меня. — Твоя дрянь их зовёт! Брось нож и беги!

— Нет! — крикнул я, сжимая рукоять. — Бежать — значит сдохнуть!

Страж метнулся ко мне, его когти — длинные, как лезвия — полоснули воздух. Я отскочил, споткнувшись о корень, Акира ударила, её нож вонзился в его бок, но он лишь дрогнул, не упав. Их было слишком много, их пульс бил по нервам, голос кричал: «Дай нам! Стань нами!» Я знал: без меня она не справится. Я поднял руку, ту, с раной. Боль рванула тело, «яд» хлынул, тёмный, с искрами, ударил стража. Тот взвыл, корни дымились, он рухнул, но боль не ушла. Мои клыки росли, чешуя тянулась к шее, шип удлинялся, как хвост, кости трещали, глаза горели ярче. Я закричал, падая на колени, голос смеялся: «Ты наш».

Акира посмотрела на меня, её лицо побелело.

— Ты… — выдохнула она. — Ты уже не человек!

— Я человек! — крикнул я, но голос был чужим, с рычанием. Я видел своё отражение в луже — рога, чешуя, клыки, глаза, горящие, как у стражей. Голос кричал: «Присоединяйся».

Стражи наступали, их когти резали воздух. Акира бросилась вперёд, её нож полоснул ещё одного, но их было слишком много. Я встал, игнорируя боль, и поднял руку. «Яд» хлынул снова, рвал меня изнутри. Стражи падали, их крики смешивались с моими, корни пили их кровь. Но каждый удар «яда» менял меня. Клыки удлинялись, шип рос, зрение мутнело, голос заглушал разум. Я чувствовал, как злость берёт верх, как хочу рвать, убивать. Акира была рядом, её кровь пахла, манила. Я повернулся к ней, клыки сверкнули, голос кричал: «Убей её».

— Харуто! — крикнула Акира, её голос пробился сквозь шум. — Остановись!

Я замер, задыхаясь, клыки царапали губы, кровь текла. Я сжал кулаки, когти впились глубже, боль вернула разум. «Я Харуто, — думал я. — Я не тварь». Но голос смеялся, и я знал: он близко. Последний страж рухнул, древо задрожало, его пульс усилился, корни шевелились, пили кровь. Акира смотрела на меня, её нож был наготове, но она не ударила.

— Ты… — выдохнула она. — Ты их остановил. Но, блять, посмотри на себя!

Я коснулся спины, шип был длиннее, чешуя тянулась к шее, клыки царапали язык. Зрение дрожало, древо было как сердце, чующее меня. Я упал на колени, сжимая голову.

— Я не хотел! — крикнул я, голос хрипел. — Я спас тебя!

Акира сплюнула, её нож дрожал.

— Спас? — рявкнула она. — Ты себя убил! Эта дрянь тебя жрёт!

Я знал: она права. «Яд» был во мне, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца. Голос предлагал силу, обещал жизнь, если я присоединюсь. Я сжал нож, его холод был единственным, что держало меня от края. «Я Харуто, — думал я. — Я человек». Но голос смеялся, и я боялся, что это ложь.