Те, кто остались

Глава 5 — «Те, кто остались»

Прошёл год.

Триста шестьдесят пять дней и ночей, каждый из которых эхом отдавался в сердцах тех, кто уцелел. Время, которое должно было исцелять, лишь укутывало боль новой плотью. Взрыв поезда… остался лишь вспышкой в прошлом. Но стоило закрыть глаза — и она возвращалась. Вспышка. Крик. Огонь. Слёзы, которые больше не текли — потому что иссякли. Стены молчали, зеркала больше не отражали, а тишина — кричала.

Мир будто выдохнул… и не вдохнул вновь.

Игрушки научились говорить. Не все — не всем можно было вставить звуковой модуль. Стэн остался немым. Он не нуждался в словах. Он просто был рядом. Молча. Вечно катающийся, будто бы он — страж тех, кого уже не вернуть.

Лили лежала неподвижно на подоконнике. За окном ветер терзал голые ветви деревьев, рисуя на стекле узоры одиночества. Её глаза не моргали — стеклянные, как и прежде, но внутри них таилась тоска. Она вспоминала.

Как небо раскололось. Как металл рвался на части. Как всё внутри неё кричало. И как она в последний момент закрыла глаза… а потом — тишина. Густая, звенящая. Как будто сам мир затаил дыхание. Тела погибли. Но души — нет. Их собрали. Перешили. Им дали новую оболочку. Но память... память осталась.

Сабрина Дойл, частный детектив, была человеком, который не умел стоять на месте. Вечно спешащая, вечно в пути. Даже ночью, когда город замирал, она шагала по пустому парку, словно что-то звало её вперёд. Шаг — и новый вопрос. Взгляд — и старая догадка.

Прошёл год, а дело по взрыву поезда так и не сдвинулось. Его закрыли, назвали несчастным случаем, техногенной катастрофой. Но в груди Сабрины было чувство — не случайность. Нет. Это было что-то другое. Что-то… неправильное.

Когда её взгляд наткнулся на движущуюся игрушку, она остановилась. Вдали, под светом редких фонарей, шла кукла. Маленькая. Тихая. Одинокая. И она собирала палочки — аккуратно, будто бы каждая из них имела значение.

Сабрина застыла. Это не сон. Не галлюцинация. Она сделала шаг, медленно, не спуская глаз с фигуры. Её дыхание стало тише. Сердце билось громче. Она шла за куклой — до старого заброшенного дома, где всё вокруг будто дышало пылью и временем.

Скрип двери. Слабый луч фонаря пробежал по стенам. Паутина. Тени. Пустота.

«Никого…» — шепчет она себе. — «Просто игрушка…»

И вдруг — громкий, режущий звук. БИП-БИП!

Из темноты вылетает игрушечная машинка. Стэн. Сабрина от неожиданности закричала, отступила, резко повернулась — и замерла.

Тридцать одна игрушка. Все смотрят. Ничего не говорят. Ни одного звука, но их взгляды будто пронзают.

— НЕ ПОДХОДИТЕ! — Сабрина кричит, пятится назад, — НЕ ПОДХОДИТЕ!..

И делает последний шаг назад.

Под ней — пустота. Открытый подвал. Падение. Холод. Боль. И тьма.

Она очнулась. Вокруг — игрушки. Те же. Но теперь они ближе. Тише. Ждут.

Сабрина закричала. Хватая лежащую рядом деревяшку, она вскочила, замахнулась:

— Ещё шаг — и я разобью вас в щепки!

Но никто не двинулся. Ни один не отступил. Ни один не приблизился. В их взглядах не было злобы. Только… ожидание. Тоска.

Из круга вышла Лили. Её шаги были тихими. Она смотрела прямо в глаза.

— Мы не причиним тебе зла, — сказала она. Голос её был тихим, будто песня из прошлого.

Сабрина с трудом дышала. Сердце стучало в ушах.

— Ты… говоришь? Как?..

— Это длинная история. Но если коротко… мы были детьми. Теми, кто был в том поезде.

Тишина. Такая, что можно было услышать, как пыль садится на пол.

Сабрина села. Не от усталости — от тяжести в груди.

— Это невозможно… — прошептала она.

— Возможно, — отозвался голос другой игрушки. — Мы были. Мы остались. Только иначе.

— Кто… сделал это с вами?..

— Мы не знаем. Но мы чувствуем… — Лили наклонила голову. — Он ещё рядом. Где-то.

Сабрина смотрела на них. И в их глазах — не стекло, а боль. Жизнь, застывшая между мирами. Они не призраки. Но и не дети. Что-то… иное.

И вдруг внутри неё стало ясно. Она не сможет уйти. Не сможет забыть. И не хочет.

— Мы найдём его, — сказала она. — Вместе.

Игрушки переглянулись. Стэн снова загудел — но уже тише, почти как дыхание.

А Лили…

Лили просто улыбнулась. И в её улыбке было всё — и грусть, и надежда, и то, что нельзя выразить словами.

Ведь они — те, кто остались.