Отчаяние на краю пропости

Первый тайм их первой официальной игры после «назначения» Кадзуки в нападение стал для него адом в замедленной съемке. Он стоял на острие атаки, как прикованный к позорному столбу. Инструкция тренера «создавать хаос» рассыпалась в прах перед суровой реальностью.

Он был не диким фактором. Он был дырой, в которую бесследно проваливались все атаки его же команды.

— Танака, ДВИГАЙСЯ! — кричал Кобаяши из центра поля, его лицо было искажено яростью.

— Эй, Номер Шестьдесят Девять, тут не поспишь! — орал на него центральный защитник соперников, легко отбирая у него мяч, который Кадзуки едва успел принять.

Он пытался. Он бежал до тошноты, до жжения в легких. Он давил на защитников, как велел тренер, но они просто обводили его, как неподвижный столб. Его пасы были неточными, его движения — предсказуемыми. Он был призраком на поле, человеком-невидимкой, чье присутствие было заметно только по проваливающимся атакам.

Единственное, что у него получалось — это в отчаянии, уже по инерции, бегать в защиту, когда мяч был у соперников. Он не мог ничего создать в атаке, так хоть пытался хоть как-то помочь там, где у него когда-то, однажды, «получилось». Это были жалкие, судорожные попытки, но они хоть отдаленно напоминали футбол.

Свисток на перерыв прозвучал для него как помилование. Счет был 0:0, но их команда не имела ни одного реального момента. И виной всему был он.

В раздевалке царила гнетущая атмосфера. Кадзуки сидел в углу, стараясь не смотреть ни на кого. Он слышал, как Кобаяши, тяжело дыша, сказал тренеру:

— Сэнсэй, я же говорил. Он губит всю игру. Мы играем в меньшинстве.

Тренер Сато молча кивнул, его взгляд был тяжелым и задумчивым. Он смотрел на Кадзуки, но видел не его, а какую-то свою внутреннюю шахматную партию.

— Всем тихо, — сказал он, когда команда собралась. — Меняем схему. Танака.

Кадзуки поднял голову, готовый услышать приказ убираться на скамейку запасных навсегда.

— Со второго тайма ты играешь левого защитника.

В раздевалке воцарилась тишина.

— Защитника? — не удержался Кобаяши.

— Левого защитника, — холодно подтвердил тренер. — Твоя инстинктивная беготня в оборону в первом тайме — не трусость. Это единственное, что у тебя выходит интуитивно. Твоя задача — стоять там, как скала. Не лезть вперед. Только разрушение. Только отбор. Только чистка. Понял? Ты — последний рубеж.

Это была позиция отчаяния. Позиция, на которую ставят самого неумелого, но самого выносливого и бесстрашного парня. Позиция, с которой не пасуют. С которой выносят мяч подальше от своих ворот.

Второй тайм начался. Быть защитником оказалось и проще, и страшнее. Проще — потому что у него была одна ясная задача: не пустить. Страшнее — потому что любая его ошибка теперь стоила гола.

Он боролся. Он врезался в подкаты, получал синяки, его толкали, он падал. Он был тенью своих соперников, их навязчивым кошмаром. Он не играл в футбол. Он воевал. И понемногу, сама того не замечая, команда начала ему доверять. Просто потому, что другого выбора не было.

Игра шла к концу. Счет все еще был 0:0. Казалось, они выстояют.

И тогда случилось худшее.

Их собственная атака провалилась, мяч был вынесен, и соперники начали стремительную контратаку. Длинный пас на ход их лучшему нападающему, тому самому, что насмехался над Кадзуки в товарищеском матче. Тот легко обошел уставшего центрального защитника и вышел один на один.

Кадзуки был единственным, кто оставался на его пути. Он рванулся наперерез, но было поздно. Нападающий, улыбаясь, обыграл и выбежавшего вратаря. Теперь перед ним были только Кадзуки и пустые ворота.

Время замедлилось. Но это было не то благословенное, ясное замедление «Алого Броска». Это была мучительная, кошмарная медлительность, когда ты видишь неминуемую гибель, но не можешь ничего сделать.

Кадзуки видел ухмылку на лице нападающего. Видел, как тот заносит ногу для удара. Он видел отчаяние в глазах своего вратаря. Он слышал истошный крик Кобаяши: «ЛОЖИСЬ!»

И он понял, что это конец. Он проиграл. Он подвел команду. Он опозорит себя и тренера, который в него поверил.

Мысль была чистой, как лезвие.

«Я не могу это допустить».

Это был не расчет. Это была молитва. Крик его души, в котором смешались все его страхи, весь стыд, вся ярость на себя и отчаянная, животная потребность защитить то немногое, что у него появилось.

И тогда мир взорвался алым светом.

ВЖУУУУХ!

Звуки стадиона исчезли. Его зрение сузилось до одной точки — до мяча, до бутсы нападающего, до единственной возможной траектории, по которой он должен был пролететь. Его тело, уже выдохшееся и избитое, наполнилось неслыханной силой и скоростью.

В его глазах вспыхнуло алое пламя.

Он не думал. Его тело само рванулось вперед, не в подкат, а в отчаянный, длинный выпад, в падение, которое было похоже на полет. Он вытянул свою левую ногу так, как не мог бы сделать в самой смелой мечте, перекрывая единственный угол, под которым можно было бить.

Удар соперника пришелся ровно в его щитку. Глухой, костный хруст оглушил его. Мяч отскочил в сторону.

Свисток. Боль, острая и ослепляющая, пронзила ногу. Лежа на траве, он видел, как над ним склонилось перекошенное от непонимания лицо нападающего. Он видел, как подбегают его одноклубники, а в их глазах читается не вера, а шок. И последнее, что он увидел, прежде чем боль поглотила его сознание, — это взгляд тренера Сато на боковой линии. И в том взгляде не было ни радости, ни одобрения. Был холодный, безжалостный триумф. Тренер был прав. Дикий фактор сработал.

«Алый Бросок» активировался не для победы. Он активировался, чтобы не дать случиться поражению. И цена за это оказалась куда выше.