Тщетные поиски искры

Мысль о тренировке в понедельник вызывала у Кадзуки тошноту. Вся суббота и воскресенье прошли в попытках анализировать и переосмыслить тот момент. Он закрывал глаза и пытался вызвать в памяти то самое чувство — смесь ярости, отчаяния и абсолютной необходимости. Но в тишине своей комнаты это было невозможно. Воспоминание было ярким, но пустым, как оболочка без ядра.

Когда он робко зашел на поле, на нем уже вовсю шла разминка. В воздухе повисла неловкая пауза. Все действия замедлились на секунду, десятки глаз скользнули по нему, прежде чем все сделали вид, что ничего не заметили.

— Танака, — голос Кобаяши прозвучал прямо над его ухом, заставив вздрогнуть. Капитан, казалось, появился из ниоткуда. — Не стой столбом. Присоединяйся к общей разминке. После — работа с пасами в парах. Ты будешь с Ютой.

Указание было отдано без эмоций. Ни злобы, ни ожидания. Просто констатация факта. И это было хуже всего.

Разминка давалась Кадзуки с трудом. Мышцы ныли от непривычной нагрузки прошлой игры, а напряженная атмосфера не давала расслабиться ни на секунду. Он ловил на себе взгляды — любопытные, оценивающие, недоверчивые.

— Эй, Танака, — кто-то толкнул его в плечо. Это был один из старшеклассников, защитник по имени Рёта. — Не зазнавайся, ладно? Один раз повезло — не значит, что ты теперь звезда.

Кадзуки только молча кивнул, сжимая кулаки. Он и не чувствовал себя звездой. Он чувствовал себя лабораторной крысой.

Настало время работы с пасами. Юта, пухлый паренек, который вчера его похвалил, смотрел на него с нескрываемым ожиданием.

— Не переживай, Танака-кун, — ободряюще улыбнулся он. — У всех бывают ошибки.

Кадзуки кивнул, стараясь не смотреть в сторону Кобаяши, который стоял в стороне, скрестив руки на груди, и наблюдал. Его взгляд был тяжелым и физически ощутимым.

Первый же пас Кадзуки оказался слабым и неточным, покатившись куда-то в сторону. Юта с трудом его догнал.

— Ничего, ничего! — крикнул он, возвращая мяч.

Второй пас был еще хуже — с перелетом. Третий Кадзуки попытался сделать сильнее, но мяч отскочил от его ноги и улетел к центру поля.

Из стороны донесся сдержанный смешок. Кадзуки почувствовал, как уши заливаются краской. Он украдкой взглянул на Кобаяши. Выражение лица капитана не изменилось, но в его глазах читалось холодное разочарование. Оно било больнее, чем любые насмешки.

«Давай же, — умолял он сам себя, сжимая зубы. — Сосредоточься. Вспомни то ощущение. Дай мне эту силу... хотя бы на один пас!»

Он изо всех сил пытался сконцентрироваться. Он представлял себе, что этот пас — последний в решающем матче. Что от него зависит все. Он доводил себя до внутреннего исступления, но ничего не происходило. Никакого сужения зрения, никакого замедления времени. Только привычная неуклюжесть и нарастающее чувство паники.

Мир не замирал. Он оставался жестоко реальным, наполненным его собственным провалом.

— Ладно, на сегодня хватит, — раздался голос Кобаяши, звучавший устало и почти с облегчением. Он подошел к ним. — Юта, иди к другим. С тобой я поговорю позже.

Когда Юта ушел, капитан уставился на Кадзуки.

— Ну? — произнес он всего одно слово.

— Я... я не могу, — прошептал Кадзуки, глядя в землю. — Я пытался, клянусь. Но ничего не выходит.

— Значит, это был чистой воды фарт, — заключил Кобаяши, и в его голосе впервые прозвучало откровенное презрение. — Жаль. Я потратил на тебя два дня, строя гипотезы. Оказывается, все гораздо проще. Ты — никто, и твое место там, — он махнул рукой в сторону груды мячей, которую обычно заносили в кладовку после тренировки, — на подсобных работах. Бери инвентарь и неси в кладовку. На сегодня ты свободен.

Удар был точным и унизительным. Кадзуки молча побрел к мячам, чувствуя, как горечь подступает к горлу. Он был не просто неудачником. Он был разочарованием.

Он провел следующие двадцать минут, убирая мячи, конусы и манишки. Команда уже ушла в раздевалку. На опустевшем поле он остался совсем один со своим стыдом.

Он из последних сил затащил последнюю корзину с мячами в темную, пропахшую резиной и пылью кладовку и в изнеможении прислонился к косяку двери, закрыв глаза.

И в этот момент услышал тихий разговор за углом здания. Голос Кобаяши и еще один, тихий, женственный. Юми.

— ...ничего, Такэши-кун. Ни одного намека. Он был хуже, чем в день матча.

— Я знал, — прозвучал усталый голос капитана. — Это был выброс адреналина. Один раз в жизни. Кончай с этим. Он — ноль. Мне жаль, что я позволил себе поверить в иное даже на секунду.

— Но его глаза... — мягко настаивала Юми.

— Иллюзия, — отрезал Кобаяши. Слышно было, как он разворачивается, чтобы уйти. — Забудь о нем. С понедельника он — живая метла для поля. И точка.

Их шаги затихли. Кадзуки медленно сполз по косяку на пол, уткнувшись лицом в колени.

«Ноль. Живая метла».

Слова жгли сильнее, чем любая физическая усталость. Худшее было не в том, что они так о нем думали. Худшее было в том, что он и сам начинал в это верить.

Он сидел в темноте, и впервые за эти два дня его отчаяние было тихим, глубоким и окончательным. Не было вспышки гнева, не было ярости. Только ледяная, беспросветная пустота.

Он не знал, что хуже: иметь дьявола внутри, который отказывался выходить на зов, или оказаться просто обманутым, принявшим случайность за судьбу.

Такэши Кобаяши вынес свой вердикт. И Кадзуки Танака, запертый в кладовке с мячами и своим провалом, не мог с ним не согласиться.

Путь от посмешища до легенды оказался куда короче, чем он думал. Всего один шаг. Шаг назад.