Мами смотрит фильм

В тот день, возвращаясь домой одна через мост, вымышленная Хомура впала в глубокую депрессию.

«Я ничего не могу сделать как надо, — думала она, понурив голову. — Я бесполезна!»

«Почему? Почему именно я? За что мне эта болезнь сердца? За что она кому-либо? Что это за мир?»

— Почему я вообще живу? — воскликнула она, крича в небо. — Если я только бесполезно занимаю место, то с тем же успехом могу и умереть!

И тут она увидела его — бесшумного, как призрак, приближающегося к краю моста.

— Что… кто ты? — спросила она, на этот раз тихо. Теперь зрители смотрели на гиганта её глазами.

Демон ничего не ответил; по бокам от него материализовались несколько спутников.

Хомура нервно застыла на месте, явно не зная, радоваться ли им или бежать.

Зрители, конечно, знали, и Мами слышала, как несколько её юных спутников кричали что-то вроде: «Беги!» и «Убирайся оттуда!»

Демоны приближались, и Хомура начала дрожать от страха — это чувство передалось и зрителям.

Наконец, трое из них вскинули головы, на их макушках зажёгся свет, и Хомура окончательно потеряла самообладание, повернувшись, чтобы бежать.

Она вовремя отпрянула от ещё одного демона, появившегося за её спиной.

А затем её ударил луч, и всё залило белым, почти ослепляющим светом. В ушах звенело, и слуховая кора зрителей звенела в унисон.

Мами подалась вперёд в предвкушении, несмотря на ситуацию. Это был тот самый момент, когда она должна была героически появиться…

Этого не произошло.

Вместо этого перед ней, вся из тумана, возникла неясно очерченная белая фигура — маленькая девочка, обнявшая её, а значит, и Хомуру. Это было странно красиво — специалисты по спецэффектам знали своё дело.

Зрительский ракурс вернулся к виду от третьего лица, в этом белом мире.

Хомура стояла там с широко раскрытыми глазами.

— Мне жаль, что я не могу защитить твой мир, — сказала девочка воздушным голосом. — Это мне не под силу. Но я обещаю, что однажды всё исправлю. Ты спрашивала, в чём смысл твоей жизни. Ты — мой апостол, призванный защищать мир вместо меня. Пожалуйста. Я пожертвовала собой ради этого мира. Защити его. Пожалуйста.

Туман начал быстро рассеиваться, и к тому времени, как Хомура успела крикнуть:

— Стой! Кто ты?

Её уже не было.

Внезапно мир погрузился в хаос. Хомура — и зрители — обнаружили себя на земле, глядя вверх на непостижимую сцену.

Взрывы, демоны, разлетающиеся на куски направо и налево, архаичные мушкеты, парящие и стреляющие в воздухе, а в центре хаоса — два странных призрака, одетых соответственно в красное и жёлтое, движущиеся так быстро, что превратились в размытые пятна — или должны были, но глаза Мами могли следить за ними, — танцующие в этом хаосе, справляющиеся с ним, разрывающие демонов на части.

Это было зрелищно, но для натренированного глаза Мами всё же не так зрелищно, как в реальности.

И всё же она была в восторге, и когда виртуальная Мами крикнула: «Тиро Финале!», — призывая свой фирменный гигантский мушкет, чтобы смести последнюю группу демонов, Мами потребовалась тревожно большая доля силы воли, чтобы не закричать вместе с ней.

Хотя, вероятно, ей бы это сошло с рук, учитывая, сколько других зрителей поступили именно так, особенно мужчины.

Фильмы о девочках-волшебницах были тайной слабостью этой демографической группы, ведь они были почти как боевики. Почти: большинство из них ни за что не пошли бы на такое кино в одиночку.

Наконец, когда сцена почти закончилась, Мами смогла обдумать то, что только что увидела.

Несмотря на постоянные туманные намёки и жалобы, Хомура всегда умалчивала о деталях того, почему она верила в свою Богиню. Как она выразилась:

— Если вы всё равно не поверите ни одному моему слову, зачем мне позориться, объясняя подробности?

Впрочем, Мами не возражала, что сценаристы придумали для фильма что-то правдоподобное. В конце концов, им нужно было что-то вставить.

Ох, но самое интересное только начиналось.

Мами мысленно пропустила ту часть, где они с Кёко объясняли Хомуре систему и где появился Кьюбей, чтобы объяснить, что у Хомуры тоже есть потенциал. Она слышала это слишком много раз, чтобы хотеть слушать снова.

Теперь, когда ракурс снова сместился, стало ясно, что волосы Хомуры каким-то образом расплелись во время предыдущей встречи с «Богиней». На самом деле Хомура никогда не объясняла, почему сменила причёску, а они и не спрашивали. Кёко и Мами втайне сходились во мнении, что это было большим улучшением.

Хомура, которую она видела здесь, этого ещё даже не заметила.

«Так у тебя готово желание?» — спросил Кьюбей, дебютируя на экране.

Девочка сглотнула, нервно поправив очки на переносице.

«Чего я жду? — думала она, и зрители были посвящены в её мысли. — У меня было видение, и если это не знак, то что? Разве я не требовала ответа на вопрос о смысле моей жизни? Теперь он у меня есть».

— Я хочу защищать этот мир, — сказала она, сначала тихо, но затем её голос окреп. — Я хочу защищать этот мир, который покинул Бог, и защищать его от всего, что ему угрожает!

Мами вздрогнула в кресле.

Мами и Кёко упрямо хранили желание Хомуры в тайне все эти годы, и фильм не стал исключением. Они настояли, чтобы сценаристы выдумали желание, потому что сами они его не раскрыли бы.

Сценаристы угадали почти в точности.

Это было дерзкое желание, как она поняла, когда впервые услышала, как Хомура его загадала. Хомура была единственной девочкой, которую она знала, загадавшей подобное желание.

Это была одна из причин, почему Мами и Кёко никогда не верили, что она действительно ушла. Её желание этого не допустило бы.

Мами удивилась, хотя и не должна была, когда на руке Хомуры волшебным образом появилось кольцо-самоцвет; зрители внимательно разглядывали его глазами Хомуры.

— Но это не… — начала она, вовремя прикусив язык.

Точно. Цензура. Она забыла.

— Что-то не так, Тито-сан? — спросила девушка рядом с ней; её лица не было видно. Близость её голоса подразумевала, что она повернула голову, чтобы посмотреть на Мами, хотя видеть было нечего. Кинотеатр не парализовал мышцы шеи — да и не мог, на самом деле. Это было бы глупо и неудобно. Он лишь поворачивал голову, когда это было необходимо. Впрочем, в наши дни зрители привыкли в основном не двигаться самостоятельно.

— Нет, — сказала Мами, не поворачивая головы. — Всё в порядке. Я просто, э-э, кое-что не поняла.

Кольцо превратилось в светящийся самоцвет на ладони Хомуры, увенчанный четырёхконечной звездой — эмблемой Хомуры.

«Этот самоцвет черпает силу твоей души, чтобы даровать тебе магические способности, — подумал Кьюбей. — Но я предупрежу тебя сейчас: ты должна быть осторожна и не злоупотреблять им, иначе напряжение может тебя убить. Я позволю двум другим объяснить тебе про кубы горя».

«Брехня», — подумала Мами, а затем поморщилась от собственного выражения.

Хотя инкубаторы были скользкими и мастерами намеренно вводить в заблуждение, они никогда не обманывали девочек в подобных вещах. Они всегда были предельно ясны: самоцвет — это твоя душа. И не «может убить», а «убьёт».

Конечно, цензура в фильме никогда бы не пропустила правду. В рамках фильма объяснение этого фальшивого Кьюбея было бы абсолютно верным.

Иногда Мами действительно уставала от пропаганды.

«Успокойся, Томоэ-сан, — подумала она. — Это всего лишь развлечение. Не нужно заводиться».

Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы помнить об этом в течение следующих нескольких сцен, пока продюсеры воссоздавали первые битвы Хомуры с демонами, создавая совершенно неузнаваемое зрелище. Например, поначалу Хомура не так уж плохо управлялась со своими способностями, и её уж точно никогда не укачивало в полёте. Кроме того, хотя фильм делал большой акцент на том, как Хомура открыла свою самую ценную силу, настоящая Хомура знала, какая она, с самого начала. Наконец, на их школу никогда не нападали, вопреки сцене в фильме, где они втроём драматично уничтожают демонов, стараясь, чтобы миазмы не позволили их заметить.

Это не их вина, напомнила себе Мами. В эту деталь они особо не вдавались, так что сценаристы просто создали то, что сочли уместным.

Однако эта душещипательная сцена, где голографическая Мами признаётся, как она одинока и как скучает по своей семье, — вот это было просто-напросто неловко. Она была рада, что никто вокруг не мог видеть её лица.

Её желание, конечно, знали все, ведь оно стало достоянием общественности задолго до того, как вошло в традицию скрывать его ото всех, кроме друзей, а Мами никогда не видела причин делать из него такую уж тайну.

Мами ненадолго задумалась об ауре Хомуры, силе, за которую они были ей бесконечно благодарны. Проще говоря, Хомура могла замедлять скорость осквернения самоцветов души у всех, кто находился рядом. Это как бы усиливало свойство самой Мами, и их сочетание позволяло ей с радостью призывать мушкеты, почти не думая о расходе энергии. Это также очень помогло в борьбе с Южной группой.

«Дерзкая сила в обмен на дерзкое желание», — полагала она.

Наконец, появилась Саяка, четвёртый новобранец в команде, и на этот раз её облик… был довольно далёк от оригинала. В конце концов, всё, на что они могли опереться, — это выцветшая копия фотографии, которая почему-то до сих пор была у Кёко, и несколько смутных реконструкций памяти. Получилось не очень.

Фильм бегло прошёлся по истории её жизни, отчасти потому, что это было не слишком важно, отчасти потому, что ни Мами, ни Кёко на самом деле не знали многого о том, что происходило. Она была влюблена в парня, и именно на одном из его музыкальных выступлений её жизнь оборвалась — она перенапряглась в битве с демонами. Это всё, что они знали, хотя Кёко говорила, что в те последние недели с ней явно что-то произошло. ★

В конце эпизода тело Саяки растворилось в воздухе.

«Они играют на грани цензуры, — подумала Мами. — Но… технически всё в порядке».

А потом случилось «это».

Зрителей перенесли в точку обзора Хомуры.

Она увидела душу Саяки, появившуюся там, где было её тело, и улыбающуюся ей. Вокруг замерли Мами и Кёко, как и растворяющийся миазм. Мир был нечётким, словно окутанный дымкой.

Хомура протянула руку к Саяке, и тут за спиной той появилась девушка в белом тумане. Хомура ахнула.

Девушка взяла Саяку за руку, они кивнули друг другу, и их бывшая четвёртая соратница исчезла в тумане.

— Я сделала, как ты просила, — наконец смогла вымолвить Хомура.

Девушка обернулась и поплыла к Хомуре.

— Ты богиня, да? — спросила Хомура. — Ответь мне!

— Я рада, что ты это сделала, — сказала призрачная фигура, приближаясь. — Я не могу возместить твою сегодняшнюю жертву, но могу сделать тебе подарок. Я могу вернуть тебе воспоминания.

Хомура моргнула.

— Что ты…

Девушка коснулась рукой лба Хомуры.

Зрителям предстал взрывающийся калейдоскоп пейзажей, беспорядочно сменяющиеся образы бегущей, едящей, смеющейся Хомуры, явно из другой жизни, но достаточно туманные, чтобы не выдать, чем именно она занималась, — так как Хомура наотрез отказывалась обсуждать то, что, по её утверждениям, она помнила из своей прошлой жизни.

А затем они обнаружили, что смотрят на руку Хомуры, и на красную ленту, появившуюся там. Мами в этот момент говорила о «Законе Циклов».

Хомура разрыдалась, и остальные повернулись к ней.

— Моя богиня, — сокрушалась она.

И экран погас.

Конечно, и здесь сценаристы по большей части всё выдумали, так как Мами и Кёко, их два основных источника информации, не знали, что именно произошло с Хомурой в тот день, кроме того, что именно тогда её личность заметно изменилась, она начала говорить о Богине, намекать на прошлую жизнь и… ну, в общем, вести себя так, будто сошла с ума. Но опять же, фильм был о ней, а не о Мами.

Когда началась следующая сцена, Мами кивнула про себя.

В центре внимания теперь была юная девушка, младше всех остальных, выходящая из автобуса на пустом перекрёстке, выглядящая растерянной и потерянной. Она сжимала в руке клочок бумаги, на котором, по-видимому, были написаны указания.

Юма.

Девушка сглотнула и пошла по улице, приближаясь к зданию, которое должно было быть старым жилым комплексом Мами — они совершенно не угадали с внешним видом, но это неважно.

— Что ты здесь делаешь? — раздался требовательный голос Кёко, когда девушка попыталась подняться по лестнице.

Юма отпрянула.

Копейщица в ярко-красном костюме сделала сальто в воздухе и приземлилась перед съёжившимся подростком, выставив копьё ей в лицо.

— Не стоило вторгаться на нашу территорию, — прозвенел голос Мами, и девушка в жёлтом костюме появилась за спиной Юмы. — Это что, вызов?

— Я устала от игр, — сказала Кёко, выставив копьё вперёд и заставив Юму спуститься по ступенькам. — Скажи своей хозяйке, чтобы перестала посылать к нам девчонок!

За спиной Кёко появилась Хомура.

— Что происходит? — спросила она. — Что она здесь делает?

— Она из той Южной группы, о которой мы тебе рассказывали, — прорычала Кёко. — Те, что напали на нас во время охоты на демонов.

— Нет, пожалуйста! — взмолилась Юма, буквально упав на колени на ступеньках. — Я не имела к этому никакого отношения! Я была самой младшей! У меня не было права голоса!

Она закрыла лицо руками и начала открыто рыдать.

— Они все мертвы! — сказала она; грудь её вздымалась, и она выталкивала из себя слова между вдохами. — Мне некуда идти. Я не выживу одна. Вы единственные девочки, которых я знаю! Мне даже жить больше негде!

Кёко отступила, опустив копьё. Выражение её лица внезапно стало заметно более сочувственным.

— Надо признать, — сказала Мами, появившись из квартиры, — Она всегда выглядела словно несколько принуждаемой. И она такая юная…

— Лучше бы тебе не врать, — сказала Кёко.

— Я не вру! — воскликнула Юма, заплаканное лицо умоляюще смотрело вверх.

— Думаю, мы должны дать ей шанс, — сказала Хомура, склонив голову и позволив длинным волосам упасть.

— Я в этом не уверена, — сказала Кёко. — Я не могу так быстро принять бывшего врага.

— У меня есть предложение, — сказала Мами.

Они повернулись к ней. Она протягивала руку. Судя по тому, как камера переключалась между Мами, Кёко и Хомурой, было ясно, что они используют телепатию, но на этот раз зрителей не пустили в их мысли.

— Как тебя зовут? — наконец спросила Мами.

— Ти… Титосэ Юма.

— Титосэ-сан, дай мне свой самоцвет души.

Девушка отпрянула, инстинктивно защищая кольцо на руке.

— Зачем? Я никогда не откажусь от своей магии!

Мами закатила глаза. Конечно, она отказалась бы от своей магии… и от чего-то ещё довольно важного. Цензура…

— В качестве гарантии, — сказала Мами. — Если то, что ты сказала, — правда, то нам, вероятно, придётся расширить нашу территорию, включив в неё то, что раньше было твоим. Я предлагаю разведать её сейчас, и если ты говоришь правду, на нас не нападут. Я подержу твой самоцвет души в качестве гарантии и верну его потом.

Юма покачала головой.

Лицо Мами смягчилось.

— Пожалуйста, — сказала она. — Ты хочешь, чтобы мы тебе доверяли и приняли тебя. Тогда доверься и мне. Я не хочу в тебе сомневаться, но нам нужны доказательства, что ты не лжёшь. Слишком многое случилось в прошлом.

Юма растерянно огляделась, но встретила лишь решительные, хотя и сочувственные взгляды — в случае Хомуры, в основном сочувственные.

Наконец, девушка кивнула, сняла с пальца кольцо и протянула его Мами, и они ушли.

Мами снова кивнула, но не в знак одобрения точности сцены. Сцена была вопиюще вымышленной и даже близко не соответствовала действительности. На этот раз это было не потому, что сценаристы не знали, или потому, что они драматизировали, или из-за цензуры — это было потому, что Кёко, Мами и Юма все как один нагло врали.

Она кивнула, потому что ложь была сохранена.

На самом деле, то, что произошло с Юмой, было куда драматичнее, но чем меньше об этом говорится, тем лучше.