Мами смотрит фильм

〈В нижеследующем тексте 〈〉① обозначают информацию, скрытую от лиц без соответствующего допуска. Цифра указывает на требуемый уровень допуска для доступа к вложенному контенту.〉①

〈Официально правительство будет придерживаться следующей позиции:〉②

〈1. Самоцветы души используют силу души волшебницы, но не являются самой душой.〉②

〈2. Истощение энергии самоцвета души не влияет на психическое состояние волшебницы.〉②

〈3. Допускаются любые иные искажения истины, необходимые для соответствия вышеизложенным фактам.〉②

〈Учитывая вызывающее сожаление количество уже обнародованной информации, полное соблюдение этих положений не представляется возможным. Максимальные усилия по контролю за информацией будут направлены на девочек контрактного возраста и младше. Эти усилия будут осуществляться соответствующими комитетами, такими как Комитет по правде в СМИ…〉②

— Акты об ограничении информации, отрывок.

***

Несмотря на напряжённые усилия многочисленных исследователей, ранние годы жизни Акэми Хомуры остаются загадкой. Они пришлись на эпоху, предшествовавшую повсеместному ведению записей, а многие из существовавших документов были уничтожены во время бурных Объединительных войн XXII и XXIII веков, что долгое время разочаровывало биографов. В настоящей публикации автор с радостью сообщает, что благодаря обнаружению давно утерянных архивов удалось точно установить место, где она провела детство, — долгое время считалось, что это был католический монастырь в пределах Большого Токио. Цель данной статьи…

— Исихара Томоя, «Точное установление места, где Акэми Хомура провела детство», «Журнал истории волшебниц», аннотация.

***

К тому времени, как Мами добралась до кинотеатра, она полностью изменила свою внешность.

Большая часть маскировки была пустяковой. Ничего не стоило попросить волосы свободно ниспадать — Мами была несказанно благодарна, что ей больше не приходилось каждое утро возиться с причёской, — ничего не стоило превратить самоцвет души в менее стандартный браслет, ничего не стоило отпустить личный транспорт в укромном месте и пересесть на гражданскую модель.

Если бы только можно было просто накинуть плащ с капюшоном из автомата с одеждой и на этом успокоиться.

К несчастью, в эпоху тотального распознавания лиц этого было попросту недостаточно.

Поэтому ей пришлось войти в кинотеатр с миниатюрным голоэмиттером, прикреплённым к щеке. Он искажал её внешность, делая её похожей на кого-то другого из этого района — кого-то, кто смутно напоминал знаменитого фельдмаршала Мами, но ею, очевидно, не являлся. Ещё один, на пальце, скрывал предательский цветочный узор на ногте.

Все знали, что правительство делает исключения из правил, запрещающих скрывать свою личность, но от этого её маскировка не становилась менее эффективной. Конечно, камеры наблюдения она бы не обманула, но чтобы ввести в заблуждение случайного прохожего, этого было более чем достаточно. А камеры знали, что привлекать к ней внимание не следует.

Она подумывала явиться при полном параде, представляя, как выходит из ночных огней в яркий свет театрального фойе в потрясающем платье и с лицом какой-нибудь особенно привлекательной особы, но в итоге отказалась от этой идеи. Привлекать к себе взгляды было бы рискованно, пусть ей и хотелось, чтобы люди смотрели на неё не только с мыслью: «Это же Мами-сан!»

Кроме того, какой в этом смысл, не считая ребяческого желания выделиться? Она всю жизнь — а сколько именно лет, Мами предпочитала не вспоминать — ни с кем не состояла в отношениях и не считала, что в ближайшее время это стоит менять.

Так что она пришла в кинотеатр в той же одежде, что и была — в стильной, но ничем не примечательной блузке и юбке. Вокруг болтали парочки и компании, почти все одетые лучше неё. Мами нахмурилась. По иронии судьбы, она могла привлечь внимание именно тем, что была одета слишком просто.

Ночь будет прохладной, подумала она, взглянув на хронометр. 18:30.

Когда-то давно это заставило бы всех надеть куртки и тёплую одежду. Будучи волшебницей, она всегда обращала пристальное внимание на такие вещи. Стоило осознать, до какой степени можно управлять собственным телом, как становилось поразительно легко забыться и ходить повсюду в одной и той же одежде, не обращая внимания на температуру.

Тут ей на ум пришли и Кёко, и Хомура, хотя Юма всегда мыслила скорее как Мами, по крайней мере, до последних лет.

Впрочем, в наши дни каждый обычный человек мог с таким же упрямством не замечать температуру, так что им больше не нужно было об этом беспокоиться. И всё же Мами помнила.

Она остановилась, чтобы полюбоваться огромными голографическими статуями в эффектных позах, установленными в главном атриуме.

В центре, со свирепым выражением лица, стояла главная героиня — Хомура. Она натянула свой пылающий фиолетовым огнём лук, и композиция была выстроена так, что, где бы ты ни стоял, стрела целилась прямо в тебя.

Справа от неё, в боевой стойке, агрессивно выставив копьё, припала к земле Кёко. В отличие от настоящей у голо-Кёко не было еды ни с собой, ни во рту — биографы вечно упускают такие детали.

За спиной Кёко стояла Юма с тупой булавой у ног, с восторгом глядящая в воображаемое небо. Она была изображена чуть младше остальных, хотя это довольно рано перестало соответствовать действительности.

А над ними, в облаке белого тумана, можно было смутно различить очертания девушки, обнимающей их всех.

«Приятный штрих, и вполне уместный», — подумала Мами.

В конце концов, это был фильм о жизни Хомуры, и её Богиня была для неё реальна, даже если больше ни для кого.

И, конечно, слева от Хомуры стояла сама Мами — в царственной позе, с мушкетом на плече; ещё два парили в воздухе, нацеленные на невидимые мишени.

Мами невольно улыбнулась. В наши дни компьютеры тщательно ретушировали лица и тела актёров, чтобы те выглядели точь-в-точь как оригиналы, но они никогда не могли удержаться от соблазна сделать их чуточку привлекательнее. Лично Мами не могла припомнить, чтобы у Кёко или Хомуры была такая большая грудь, но, полагала она, не стоит осуждать их за небольшое потакание публике.

Киноиндустрия, что ни говори, определённо не отставала от технологий. Например, поскольку сейчас это стало гораздо проще, признаком профессионализма для актёров считалось свободное владение языком, на котором говорили их персонажи. От зрителей же ожидалось, что они будут использовать свои языковые импланты, чтобы не отставать, если этот язык не был для них родным — хотя самые ленивые могли при желании включить закадровый перевод. Впрочем, без него впечатления были ярче.

Она пошла дальше, борясь с очевидным искушением просто стоять и глазеть, особенно на себя. Это было бы немного подозрительно.

Она проскользнула мимо входа в зал с версией фильма для виртуальной реальности, хотя, как действующая военнослужащая, могла бы посмотреть его совершенно бесплатно.

С неё было более чем достаточно реальности.

Вместо этого она прошла в зону обычного голографического просмотра. Входы в разные залы располагались концентрическими кругами вокруг большой центральной площадки, в середине которой находился ещё один буфет.

Еда была бесплатной, но Мами не стала ничего брать. Она остановилась, размышляя, выбрать ли ей отдельную ложу или же приобщиться к пролетарскому опыту и посмотреть фильм вместе со всеми.

Внезапно она поняла, что стоит прямо напротив другой посетительницы — женщины с короткой стрижкой, на вид лет двадцати семи, по гражданским меркам. Та, похоже, тоже пребывала в нерешительности, и их взгляды встретились. Возможно, Мами всё-таки будет с кем пойти.

Мами открыла рот, чтобы что-то сказать...

...как рядом с ней появилась девушка. На вид ей было девятнадцать, а значит, так и было на самом деле, ведь гражданские замораживали свой возраст ближе к тридцати.

— Привет, не хочешь к нам, Тито-сан? — дружелюбно спросила она. — У нас в ложе есть свободное место, а ты выглядишь немного одинокой, так что…

Она обратилась к ней по имени, привязанному к её лицу, как того требовала вежливость. Не её вина, что Мами носила чужое лицо.

Мами взглянула на стоявшую за девушкой компанию. Те помахали ей. Мами помахала в ответ, размышляя, о том, как странно, что у волшебниц вошло в обычай сохранять внешность подростков, а порой и детей. В наши дни это помогало им выделяться на поле боя — и делало их целью поменьше, — но главной целью была демонстрация солидарности.

Никто другой не сможет их по-настоящему понять. Об этом никогда не забыть.

Мами оглянулась в поисках женщины с короткой стрижкой, но та уже исчезла.

Наверное, не стоило, но Мами кивнула.

— Конечно…

«Нодамэ Рико», — подсказал ей номенклатор.

— …Нодамэ-сан, — закончила она.

И подошла к компании.

Про себя она усмехнулась.

«Кажется, я и вправду выглядела одинокой, да? — весело подумала она. — А я тут притворяюсь девятнадцатилетней. Если Кёко когда-нибудь узнает…»

— Так ты здесь училась, Тито-сан? — спросила девушка, когда они вошли в дверной проём.

Мами кивнула, хотя понятия не имела, правда ли это.

— Забавно, никогда тебя не видела. Но, полагаю, у тебя могла быть другая специализация.

Дверь за ними соскользнула в стену — система подтвердила, что ложа заполнена. Они направились к своим местам.

«Тито Хироко, значит? — подумала Мами, заучивая имя, под которым скрывалась. — Нельзя же проколоться».

Современные голотеатры были весьма впечатляющими сооружениями, работающими на пределе возможного без прямого доступа к правительственным ВР-имплантам — такая роскошь была доступна только в непомерно дорогих платных ВР-секциях. Подобно тому, как это было сделано со статуей Хомуры у входа, каждое место обеспечивало обзор с точки, которую режиссёр считал оптимальной. Правительство пошло на небольшую уступку, позволив владельцам кинотеатров использовать ВР-импланты для контроля поворота головы и моргания — от этого можно было отказаться, но рекомендовалось делать это только при повторном просмотре.

Кроме того, в зал подавались запахи, звуки направлялись непосредственно в те же внутричерепные системы, что использовались для обработки голосовых вызовов, а сам пол при необходимости вибрировал. Антигравитационные и гравитационные генераторы, встроенные в стены — серьёзная роскошь, учитывая, какой редкостью был антиграв, — меняли направление силы тяжести относительно головы зрителя.

Грань была проведена лишь на прямой тряске или ином воздействии на кресло — публике это, похоже, не нравилось.

И при всех этих затратах ресурсов посещение оставалось бесплатным, упрямо сопротивляясь экономическим тенденциям, царившим повсюду.

Основной свет погас — совершенно ненужный эффект, скорее дань прошлому, — и четыре стены озарились изображениями, которые быстро просочились в сам воздух и затвердели, пока не стали буквально всем, что Мами могла видеть, заслонив собой людей вокруг, стены, её собственное тело и даже нос. Она дала машине разрешение на доступ к своим слуховым имплантам, и её голову тотчас наполнила оркестровая музыка. Семь девушек в столах, хихикая, закружились вокруг неё в танце, а затем их образы растворились и вновь собрались перед ней, образовав… логотип «Технологий “Семь муз”».

— Чёрт, им обязательно каждый раз это показывать? — невидимый, пожаловался какой-то парень слева от неё. Кто-то его шикнул.

«Ему бы радоваться, что не приходится терпеть ещё и двадцатиминутную рекламу», — сухо подумала Мами.

По правде говоря, заглушить голоса других зрителей не составляло труда, но это было сделано намеренно. Какой смысл в групповом просмотре, если ты всё время будешь сидеть в изолированном пузыре? Вся суть как раз и заключалась в том, чтобы слышать реакцию окружающих в виде вздохов восхищения. Впрочем, развёрнутые комментарии обычно не приветствовались.

Несмотря на жалобы парня, фильм, по крайней мере с точки зрения Мами, привыкшей к старым порядкам, освежающе быстро перешёл к делу, сделав паузу лишь для того, чтобы все могли выбрать, позволить ли фильму управлять поворотом их головы. Мами согласилась. Она была готова позволить режиссёру вести её, куда ему или ей будет угодно.

Мами обнаружила, что смотрит на уровне глаз вдоль разбитой мощёной улицы старого, асфальтового типа. Улица была пустынна, дома выглядели заброшенными.

Шёл дождь, и она слышала, как капли стучат по зонту над головой.

Она слышала прерывистое дыхание бегущей женщины, стук шагов по тротуару, и картинка слегка дрожала, продвигаясь вперёд по улице. Мами поняла, что видит мир глазами этой женщины.

Она оглянулась, увидев позади ту же дорогу, затем посмотрела вниз и увидела, что женщина несёт в руках: укутанного пелёнками младенца в корзинке, спокойно спящего, несмотря на обстоятельства, с большим пальцем во рту.

Женщина снова подняла взгляд; казалось, она устала — её шаг определённо замедлился, а дыхание стало тяжелее, — но она уже приближалась к цели, задней двери внушительной на вид церкви с витражами, ухоженной и светлой по сравнению с окружением. На вывеске, частично скрытой, можно было с трудом разобрать название города: Токио.

Женщина осторожно и медленно, несмотря на явную спешку, поставила младенца на задние ступеньки. Она достала промокший клочок бумаги, и её руки задрожали, когда она выводила имя.

Мами догадалась, что будет дальше, и постаралась не закатить глаза.

«Хомура», — гласила надпись.

Затем, после некоторого колебания, она добавила впереди:

«Акэми».

Вложив записку в корзинку, женщина взглянула на дождь — кинотеатр любезно окропил лицо Мами несколькими каплями для пущего эффекта, — затем снова опустила взгляд и аккуратно прислонила зонт к стене, чтобы он защищал младенца от дождя.

— Прости меня, — сказала она.

Наконец, ракурс сменился, и вместо того, чтобы быть женщиной, Мами повернула голову влево и увидела её спину, когда та, рыдая, убегала под дождём. Её не покидало отчётливое ощущение, что она лежит на спине.

Она повернула голову, чтобы посмотреть вверх, и увидела над собой зонт, защищающий её. Рядом со скрипом отворилась деревянная дверь.

Сцена померкла.

Очень сентиментально, решила Мами, но почти наверняка излишне драматизировано и определённо вымышлено. Хомура так и не объяснила никому из них, как её родители в итоге оставили её на попечение монастыря, и Мами подозревала, что и сама Хомура ничего толком об этом не знала. Мами даже не была уверена, действительно ли Хомура сирота.

Последовавшая за этим заставка была типичным упражнением в демонстрации спецэффектов на пределе возможностей съёмочной группы: зрителей пронесли сквозь кромешную тьму мимо череды образов, растворяющихся в тумане: самоцвет души; демон, готовящийся к атаке; Хомура, пикирующая с небес на белых крыльях, за ней Кёко и Мами; Юма, плачущая на полу; Хомура, произносящая речь за трибуной, и, наконец, Хомура с горящими яростью глазами, камнем падающая, словно ястреб, на явно паникующее боевое построение пришельцев, её крылья — истерзанные и чёрные.

Фильм рассказывал о детстве Хомуры в приюте: строгая дисциплина монахинь, уроки Закона Божьего, тихая, замкнутая и прилежная девочка, которая играла с другими, заводила друзей, делала всё как обычно, но при этом казалась словно бы отстранённой от всего.

Эта часть, вероятно, была настолько точной, насколько это возможно, размышляла Мами, хоть всё и строилось на догадках. Хомура никогда ничего не рассказывала о своём детстве, и, насколько Мами знала, до болезни она могла быть совсем другим человеком — но почему-то в это не верилось.

— Не могу описать, — сказала одна из монахинь, качая головой. — В ней есть что-то странное. Иногда мне кажется, будто она чего-то ждёт. Нелепо, знаю, но мне так видится. То, как она порой смотрит в окно…

Она снова покачала головой.

— И молится так истово, — продолжила она. — Обычно я бы радовалась такому рвению, но в этом есть что-то тревожное.

— Разве можно её винить? — ответила её коллега. — Разве плохо устремлять свой взор к небесам? Разве не к этому мы стремимся? Из неё выйдет превосходная послушница.

А потом, однажды, во время игры в салки, у неё закружилась голова, мир поплыл перед глазами, и земля взметнулась ей навстречу.

Позже в тот же день, в больнице, девочка сидела с широко раскрытыми, ничего не понимающими глазами, пока врач повторял свои слова, а рядом стояла монахиня в своём облачении, изо всех сил стараясь сохранять стоическое самообладание.

Затем последовали больничные палаты, лекарства, операции, девочка под наркозом или скулящая от боли. Монахини переглядывались и начали открыто шептаться, что, возможно, она и впрямь не для этого мира.

Девочка взрослела и теряла веру. Она отшвырнула свою кожаную Библию, когда одна из монахинь попыталась помолиться с ней, и так безутешно рыдала на больничной койке, что монахиню попросили уйти и вызвали больничного психолога.

Наконец, чудом, после последней операции девочку признали годной к выписке — она всё-таки выжила. Теперь она была достаточно взрослой, чтобы покинуть приют, и когда её опекунши пришли умолять свою бывшую верную послушницу остаться и пойти в католическую школу, она отказалась — с опущенной головой, но непреклонно. Они посовещались, печально покачали головами и сказали, что снимут для неё квартиру и принесут документы для новой школы, что каждый месяц на её счёт будут поступать деньги и что они надеются, что она найдёт в своём сердце силы простить Бога.

День выписки приближался, и девочка торжественно готовилась к нему, говоря себе, что это будет началом новой жизни. Больше никакого ожидания.

Мами отхлебнула из чашки чая со льдом, который ей незаметно доставили. Она задумалась, не пробралась ли католическая церковь каким-то образом в производственный комитет. История была прекрасной, и, насколько Мами знала, даже могла быть правдивой, но выглядела уж слишком дружелюбной по отношению к церкви. Кроме того, подумала Мами, разве церковные приюты так работали? Было несколько сомнительных моментов.

Впрочем, как бы то ни было, Хомура никогда не упоминала о своём католическом воспитании, кроме как между делом обмолвилась, что ходила в католическую школу. Только после дополнительных вопросов всплыла тема приюта, и даже Кёко не осмелилась спросить, что Хомура думает о вере.

Хомура поступила в новую школу и обнаружила, что её надежды были слишком оптимистичными. После столь долгого одиночества она слишком нервничала, чтобы отвечать на дружелюбные заигрывания одноклассниц, а школьный медик, холодная и высокомерная девушка, не особо помогала. Она не могла решить ни одной задачи у доски, не успевала на физкультуре — анахронизм для зрителей этой будущей эпохи, — словом, ничего не могла сделать правильно, или так ей казалось.

И вот, наконец, фильм добрался до временного отрезка, точность которого Мами действительно могла оценить. К счастью, они не слишком его испортили — им удалось, помимо прочего, в точности воссоздать очки и косички Хомуры, — разве что сделали всё немного драматичнее, чем было на самом деле, и заполнили детали, которые Мами лично не видела.

А Мами действительно видела. Было сюрреалистично и немного тревожно наблюдать за своим первым появлением в фильме — воспоминанием, которое она бесчисленное количество раз прокручивала в голове, воспоминанием, которое засело в памяти, несмотря на всё, что случилось потом.

— Так это она, да? — сказала голографическая Кёко, эффектно появившись из тени в школьной форме. Зритель был вынужден смотреть на её спину; тень от опорной колонны диагональю пересекала её плечи. Девушка смотрела в окно на школьный двор.

— Да, — вдруг появилась перед настоящей Мами виртуальная, пройдя сквозь точку обзора зрителя. Она опёрлась на перила.

«Кьюбей говорит, у неё неслыханный потенциал», — подумала девушка; режиссёр сфокусировался на лице Мами, чтобы показать её неподвижные губы — проверенный временем способ передать телепатию.

— Хотя выглядит она, честно говоря, не ахти, — сказала Кёко, взмахнув волосами.

— Внешность не обязана что-то значить, Сакура-сан, — ответила другая девушка. — Ты это знаешь.

— Мы и правда должны это допустить? — спросила Кёко. — Мне её уже жаль.

«Может, скажем Кьюбею отступить?»

— Он никогда не послушает, Сакура-сан, — сказала Мами, глядя на Кёко одним глазом. — Будто бы он станет исполнять наши желания в таком вопросе.

Кёко прислонилась спиной к опорной колонне.

— Знаю, — сказала она с досадой в голосе. — Просто хотела сказать.

— Кроме того, — сказала Мами, — нам нужна третья. Это облегчит нам жизнь, и она кажется милой девочкой.

«Дело не только в демонах. Это также поможет убедить Южную группу прекратить посягать на нашу территорию».

— Какая же это всё глупость, — сплюнула Кёко. — Почему мы не можем просто работать вместе? Нам мешает только мелочность.

Смотреть фильм о себе оказалось на удивление неловко. Они отлично поработали. Момент был воссоздан адекватно, несмотря на расхождения в деталях: слишком пышногрудая Кёко, опорная колонна и тени в школе, которая, как Мами им говорила, была вся из стекла и света.

Голографическая Мами слегка улыбнулась, и Мами передёрнуло от воспоминания.

Жутковато. Настоящая Мами сделала в точности то же самое, и это не та деталь, которой, по её мнению, стоило делиться со сценаристами.

В тот момент она думала о том, как рада, что Кёко отказалась от того возмутительного поведения, которое переняла после «инцидента» с её семьёй. Ей потребовалось так, так много времени, чтобы уговорить Кёко снова работать вместе и даже — после ещё одного «инцидента» с Южной группой — переехать и пойти в эту школу. Кёко наконец-то начала заглушать боль, поняла тогда Мами.

«Если бы только она смогла по-настоящему исцелиться, — подумала Мами. — Если бы только я не усугубила её ещё больше».

— Что ж, такова жизнь, — сказала голографическая Мами. — Может, однажды мы сможем это изменить.

Кёко посмотрела вниз, и зритель, глядя на её затылок, мог видеть, что она смотрит на Хомуру, тяжело дышащую в тени дерева.

— Может быть, — сказала она.

— Пойдём в класс, — сказала Мами. — Они будут гадать, куда мы пропали.

На самом деле, Мами заметила Хомуру, когда шла в туалет, и телепатически вызвала Кёко совсем из другого класса, но она и не ожидала, что фильм будет объяснять такую мелочь.

Кёко кивнула, и они ушли обратно в тень.