Разрушенное пристанище

Немного поколебавшись, я осторожно вошёл в дом и заглянул в холл. Каменный пол был покрыт слоем грязи, принесенной ветром, и опавшими листьями. Это был большой, просторный зал с двумя полукруглыми лестницами, ведущими на второй этаж. Между ними приютился массивный, обветшалый камин, который, судя по толстому слою пыли внутри, не топили лет двадцать. Старые, ободранные шторы, трепетавшие на слабом сквозняке, закрывали пустые оконные проемы. Слева и справа от входа уходили в полумрак два прохода. Левый, как я позже выяснил, вел в столовую, а правый — в библиотеку. За обеими лестницами тоже обнаружились двери. Одна привела меня в запыленную, давно забытую кладовку, на удивление не имевшую серьезных повреждений. Вторая вела на кухню. Оттуда пахло сыростью и плесенью. На второй этаж я решил пока не подниматься. Всё равно даже первый осмотреть как следует я бы не успел.

«Даже такой обветшалый дом будет куда лучше шалаша из листьев и хвои», — мелькнула у меня в голове мысль.

— Пожалуй, это место станет моим «пристанищем» — решил я, — местом, которое, я не жалея сил восстановлю, местом, в которое захочется возвращаться. Одним словом — домом.

Особняк пустовал, судя по всему, лет двадцать. Первым делом я решил исследовать кухню, надеясь найти там хоть что-то полезное.

 В воздухе висел запах пыли, сырости и плесени. Первое, что бросилось мне в глаза — массивный дубовый стол, на котором когда-то готовилась еда. Его поверхность была в глубоких царапинах и следах от ножей. одна из ножек подломилась, отчего столешница застыла как будто в поклоне.

В каменной раковине-умывальнике, вмурованной в стену, в лужице дождевой воды росли ромашки. На гвозде, вбитом в балку, висели пучки каких-то тёмных, некогда пахучих трав.

Над столом, словно паук в паутине, свисала с почерневших балок люстра на массивных кованых цепях. Когда-то на ней горели десятки свечей, освещая однообразные будни, теперь же с нее свисали лишь клочья пыльной паутины, а на медном подносе, что крепился под ней, лежали окаменевшие капли воска, похожие на слезы великана.

В углу величественно высилась старая печь из грубого кирпича. Ее черная пасть зияла пустотой. Рядом, как верные, но забытые стражи, застыли ухваты и чугунки, покрытые пятнами ржавчины. Один из котлов опрокинулся, и его бока лопнули, зато второй оказался целым. На длинной дубовой полке над печью, служившей когда-то сушилкой для трав и грибов, теперь лежал лишь слой пыли, с причудливыми узорами, оставленными лапками невидимых обитателей, да каменная ступа с засохшим в ней пестиком.

У стены возле разбитого окна стоял буфет с настежь распахнутыми дверцами. К моей огромной радости

в груде разбитых черепков и сухих листьев, я обнаружил и целую посуду... глиняные миски, пара кружек, чайник с отбитым краешком и сахарницу— все, что осталось от некогда красивой посуды с витиеватым узором. В углу, притаилась прислонённая к каменной кладке, метла, там же валялся опрокинутый деревянный таз. По стенам, в нишах, застыли старинные светильники с загустевшим, как черная кровь, маслом, а в одном из них до сих пор торчал обгорелый фитиль.

Рядом с кухней была маленькая, почти потайная дверца. Я толкнул ее плечом, и она, нехотя, поддалась. Тьма была абсолютной, густой и тяжелой. Я чиркнул огнивом, найденном в у печи на кухне. Сердце снова екнуло. Полки до потолка были заставлены припасами. Но время превратило их в мумии. Мешки истлели, и из них тонкими ручейками высыпался на пол серый, безликий прах — все, что осталось от зерна или муки. В стеклянных банках плавало что-то неопознанное, похожее на сморщенных черных существ. А в углу стояли бочонки. Один был рассохшимся, и из трещины сочилась темная, почти черная жидкость.

В глубине кладовой я нашел узкую, неприметную дверь — запасной выход. Выдавив ее наружу, я оказался на заднем дворе. Картина была одновременно печальной и величественной. Огород давно превратился в поле диких трав, бурьяна и крапивы.

Следующим помещением на осмотр оказалась кладовка. Старое, запылённое помещение, на удивление оставшееся целым. В углах лохмотьями свисала белая паутина. В дальнем углу лежали старые, рваные тряпки. И стояли приставленные к стене швабры и метлы. Пара вёдер пристроились рядом с ними. От кучи в углу исходил затхлый запах. Пройдя в глубь я обнаружил пару сундуков и висящие на стене полки. Больше половина из них была покрыта многолетний пылью. Открыв сундук, я стал разгребать его содержимое. В нём было найдено пару метров крепкой верёвки, старые тряпки, и наполовину съеденная молью старая одежда. В соседнем сундуке были обнаружены свечи, воск, ткань, гвозди и всякая домашняя полезная мелочёвка.

Столовой оказалось просторное непримечательное помещение. По средине комнаты стоял массивный дубовый стол с резными ножками. К столу было приставлено порядка десяти стульев, пару из которых валялись на полу, а некоторые были поломаны: какой-то стул – без ножки, другой – без спинки. Над столом висела пара люстр на кованных черных цепях. Весь пол был усеян листьями и прелой землей, что еще больше подчеркивало заброшенность. Сам же стол оказался грязи. Поверх неё на нем были наложенные на друг друга слои непонятно чего.

Последним не осмотренным местом на первом этаже оказалась библиотека.

Сердце дома, ныне истертое в прах. Стены до сих пор уставлены книжными шкафами из темного дерева, но большинство полок пусты. Немногие уцелевшие фолианты представляют жалкое зрелище: страницы почернели от влаги, переплеты изъедены жучками. Но кое-где на пергаменте еще мерцают угасающие руны, и если поднести к ним руку, можно почувствовать

слабый, как сердцебиение мотылька, поток магии, из чего я сделал вывод, что дом раньше принадлежал магу или ведьме. В углу грудами лежат свитки, превратившиеся в окаменевшие от времени трубочки. Но взгляд мой привлекло нечто странное на полу: в каменную плиту был врезан сложный узор: звезда в круге, переплетённая с двумя кольцами — одно плавное, как извивающаяся змея, а другое прерванное, рваное, будто молния оставила свой след. Вместе они образовывали гармоничный, но дерзкий узор. Металл, из которого он был сделан, был тусклым, но, когда я провёл пальцем по линиям, кожу слегка защипало, будто от статического электричества. Я резко отдернул руку… Серебро!..

Урчание в животе снова напомнило мне о голоде.

— Думаю стоит проверить ловушки, — вслух рассуждал я, — всё-таки, пока я осматривал первый этаж прошло не мало времени. 

Выйдя из особняка, я пошел проверять ловушки. Всего их было пять. Четыре из них я уже обошел. В троих из них я нашел по зайцу, четвёртая оказалась пуста. Подойдя к пятой ловушке, я услышал странный звук. Выглянув из-за кустов, я заметил маленького зайчонка. Совсем махонький зайчонок судорожно трепыхался в петле.

— Бедненький, — сказал я выходя к нему, — повезло тебе, сегодня у меня и так достаточно добычи, отпущу тебя.

Отпустив зайчонка, я стал возвращаться обратно. Особняк встретил меня молчанием.

Я пошел на кухню. Чуть прибравшись там, я разжег огонь в печи. Пока печь нагревалась я занялся разделкой добычи, пойманной ловушками. Освежевав зайцев я сцедил с них кровь с помощью найденных в кладовке веревок.

Так как на данный момент у меня не было чистой посуды я решил их зажарить. После двадцати-минутного ожидания, казавшегося мне вечным, я накинулся на свой пресловутый ужин.

Наевшись, я решил, что для первой ночи подойдёт и кладовка. Прежде, чем идти устраиваться на ночлег я потушил огонь в печи.

После быстрой уборки в кладовке, я натащил в одну кучу тряпок и ткани. К моменту, когда я закончил, на небосводе появились первые, самые яркие звёзды. А солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя красочное рыже-розовое зарево.

— Пора бы и спать укладываться, остальное сделаю позже — про себя пробормотал я.

Я лег в кучу тряпок, которую натаскал ранее и укрылся. Под импровизированным одеялом я свернулся калачиком. Закрыл глаза и попытался уснуть, прислушиваясь к незнакомым ночным шорохам старого дома. Какое-то время я ворочался без сна. Наконец, когда глаза уже слипались от усталости я расслабился и уснул.

***

В большом зале, освещённом двумя массивными хрустальными люстрами, за столом сидел Граф.
Перед ним переминаясь с ноги на ногу, стояли три наёмника.
— Есть новости? — с явным раздражением бросил граф
Н-н-нет, господин! —заикаясь ответил один из неизвестных, — мы обыскали все в радиусе четырёх километров и не обнаружили никаких следов!
— Найдите мне его! — взревел граф в ярости. — Достаньте мне его, хоть из-под земли. Живым или мёртвым. Даю вам трое суток. Если через три дня он не будет у меня в замке, я вас всех уничтожу!
Чем отчётливее граф выговаривал слова, тем страшнее они звучали.
Наёмники в ужасе выбежали из комнаты.
Граф остался один в просторном зале. Тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине, давила. Он медленно подошёл к окну, за которым бушевала непогода. Его пальцы судорожно сжали ручку трости.
«Хочешь поиграть? Хорошо, мы поиграем, но по моим правилам!» — гневно прошипел про себя Мантикоров-старший.
В отражении в стекле он видел не своё лицо, а насмешливую ухмылку беглеца.
«Этот ничтожество слишком много знает. Он посмел бросить мне вызов. И теперь должен за это заплатить.»
Три дня. У него есть всего три дня, чтобы стереть эту угрозу в порошок.
Отражение в стекле померкло, уступив место отражению бледного лица графа. Мантикоров старший резко развернулся, и полы его камзола взметнулись. Тишина зала была теперь ему невыносима. Он рванул шнур звонка, и через мгновение в дверях, словно из тени, возникла высокая фигура слуги.
— Распорядись, — голос Графа был низким и шипящим, как у змеи. — Поднять на ноги всех. На этих болванов надежды нет никакой. Задействуй Гильдию Воров, магов Опустошённых земель, кого угодно. Удвой, нет, утрой награду. И передай им: я хочу, чтобы этот выродок был доставлен ко мне живым. Мёртвый он — просто трофей. А живой... живой он успеет пожалеть, что вообще родился на этот свет. Слуга молча кивнул и растворился в полумраке коридора.

***

На следующий день я проснулся рано.
«Ну что ж, — подумалось мне. — Пожалуй, сегодня стоит посмотреть, что есть на втором этаже».
Осторожно поднявшись по шаткой лестнице, я оказался в просторном коридоре. Кое-где в полу зияли дыры: некоторые доски были поломаны или выгнуты дугой, где-то местами сгнили и проваливались под ногами. Ветер свободно гулял по всему этажу, шевеля лоскутья когда-то дорогих гобеленов.
Чуть постояв, я двинулся налево, где располагались три комнаты. За первой дверью, я обнаружил довольно хорошо сохранившийся кабинет. Справа от входа стояли небольшой диван и пара кресел у кофейного столика, слева секретер из тёмного дерева на кривых ножках. Между двумя окнами возвышался массивный письменный стол — совершенно пустой. Груды бумаг валялись на полу; пожелтевшие, а кое-где и почерневшие листы уже невозможно было прочесть. К моему удивлению, стекло в окне оказалось целым, хоть и покрытым толстым слоем грязи. На стене, прямо напротив входа, висел портрет в потускневшей раме. Краски осыпались, и лицо почти стёрлось, остались лишь смутные очертания, но глаза- они сохранили и цвет, и форму. Казалось, они пристально следили за мной, отчего по спине побежали мурашки.
— Спокойно, Фроузен, — пробормотал я себе под нос, с трудом отвернувшись. — Это просто картина.
Следующие две комнаты были спальнями. Они словно дышали разными историями. Первая женская - здесь ещё витал призрачный запах не то духов, не то засушенных лепестков. Кровать с истлевшим балдахином стояла в центре, а на одеяле, превратившемся в труху, лежала изящная, но пустая шкатулка. Она была распахнута — будто из неё что-то спешно вынули.
Вторая спальня была, судя по всему, мужской. Окно выходило на заросший осенний сад. Мебель здесь была массивной, из дуба - высокая добротная кровать, красивый резной комод с ящиками, да зеркало в позолоченной раме.
Напротив спален располагалась дверь, ведущая в просторную гардеробную, или, вернее, в примерочную. Это была комната-шкаф. Вдоль стен стояли высокие шкафы с зеркальными дверцами, теперь мутными и покрытыми паутиной. На полках лежали шляпы разных фасонов, на вешалках висели ряды одежды: строгие костюмы и шёлковые халаты. А на манекенах красовались пышные платья, поблёкшие до неопределённых цветов. Посередине, у стены, возвышалась большая полка, разделённая пополам массивным железным сейфом. По обе стороны от него теснились пустые шкатулки для украшений.
— В общем-то, это очевидно, — пробормотал я. — Дом стоит без хозяина лет двадцать, всё ценное давно вынесли. Хотя... зачем тогда оставлять сейф? Ладно, разберусь потом.
Слева от гардеробной я обнаружил ещё две комнаты. Первая — ванная комната с огромной, чугунной ванной на львиных лапах.
Вторая была детская. Я замер на пороге. Комната была маленькой, уютной, с низким потолком. Стены когда-то были светло-голубыми, с нарисованными серебряными звёздами и лунами. Теперь они облупились, обнажив чёрные пятна плесени, но узор ещё угадывался. В углу стояла маленькая деревянная кровать, а рядом с ней... колыбель. Резная, качающаяся.
Рядом с колыбелью под слоем пыли я увидел погремушку в форме волчонка, вырезанную из дерева. Я взял её в руки, и что-то дрогнуло у меня внутри. Я замер, сжимая в ладони гладкое, потемневшее от времени дерево. Когти волчонка были тщательно вырезаны, уши насторожены. Игрушка. Простая, но сделанная с такой безграничной любовью. Почему же её бросили на полу? Почему не взяли с собой? Или... выронили в спешке?
Осторожно, будто она могла рассыпаться, я стряхнул с неё пыль. На животике волчонка были процарапаны буквы — слишком стёршиеся, чтобы их разобрать. В горле встал ком. Я не смог оставить её здесь. Зажав погремушку в кулаке, я вышел из детской, плотно прикрыв за собой дверь.
Вернувшись в примерочную, я принялся изучать содержимое. Пышные платья и костюмы мне пока были ни к чему, я собирался их использовать позже. Но в дальнем углу, на простых деревянных вешалках, висела одежда попроще: крепкие льняные рубахи, штаны из плотной ткани, несколько жилетов. В сундуке под вешалками я нашёл пару добротных, хоть и поношенных,

сапог из кожи и стопку холщовых мешков. Я лучшее из того, что уцелело — сапоги, штаны персикового цвета, белую тунику, коричневую жилетку и такого же цвета плащ. Оказалось, почти всё мне было впору.
Скинув свои грязные лохмотья, я оделся. Ткань пахла пылью, но была целой и тёплой. В кармане одного из костюмов я нашёл пару медяков и янтарную запонку. Мелочь, но приятно. Погремушку я положил в карман жилетки. Почему-то мне не хотелось с ней расставаться.
Теперь предстояло решить, где жить. Детская отпадала сразу — находиться там было тяжело. Женская спальня с пустой шкатулкой навевала мысли о спешке и потере. Оставался лишь кабинет и мужская спальня.
Я выбрал спальню. Комната была просторной, кровать — огромной и целой, матрас можно было сделать новый - из сухого сена и душистых трав и застелить найденными в гардеробной тканями. Я стянул с манекена в примерочной длинный шерстяной плащ — он послужит одеялом.
Перед тем как заняться обустройством, я спустился вниз и принёс из кухни найденный ранее относительно целый глиняный кувшин. Поставил его на подоконник своей новой комнаты. Затем вынул из кармана деревянного волчонка и осторожно поставил его рядом с кувшином. Маленький страж. Первая вещь в этом доме, которая была здесь не случайно, а поставлена мной.
Следующие дни ушли на обустройство. Для начала я решил осмотреть постройки на заднем дворе в надежде найти хоть что-либо полезное для ремонта дома.
Везде царил хаос и запустение. Растительность местами была с меня ростом. Но больше всего поразила оранжерея. Ее стеклянный купол был почти целиком разбит, и внутрь хлынул лес. Теперь под остатками стекла бушевала крапива, среди неё росла малина и молодые клены проросли прямо сквозь грядки, где когда-то зрели диковинные растения. Природа медленно и неумолимо отвоёвывала свои территории. Я обошел её, грустно осознавая, что в ближайшее время восстановить её мне не под силу.
Рядом виднелись низкие хозяйственные постройки — покосившийся дровяник и сарай, почти скрытый под шапкой мха и хмеля. Дальше, за ними, простирались огороды, но от них осталось лишь воспоминание: ряды грядок утонули в море сорняков, крапивы и репейника, среди которых торчали одичавшие стебли картофеля и перья лука.
А ещё дальше, у самой границы участка, дремал старый сад. Яблони и груши, покрытые лишайником, склонили ветви под тяжестью плодов, а под вишнями, будто рассыпанные бусинки, лежали осыпавшиеся ягоды. Это открытие заставило меня улыбнуться — по крайней мере, с голоду не умру.
Вернувшись к сараю, я принялся расчищать вход. Дверь поддалась со скрипом. Внутри пахло сырой древесиной и землёй. Зайдя внутрь, я нашёл там инструменты: топор, лопата, молоток, пила — они висели на крюках по стенам и лежали на полках, будто ждали хозяина, который вот-вот вернётся. Рядом, аккуратными стопками, лежали припасы: черепица, несколько целых листов стёкла разного размера, гвозди в глиняном горшке, скобы, верёвка — всякая полезная мелочёвка. Там же, прислонившись к стене стояли грабли с лопатами, вилы и косы, будто сторожа в дозоре. Вёдра и тазы стоят на полках.
Я будто клад нашёл.
Первым делом я перенёс инструменты в дом, сложив их в углу прихожей. Затем, бережно обернув в мешковину, перенёс и стёкла.
Закипела работа: починка прохудившейся крыши над кухней, чистка дымоходов, расчистка колодца во дворе, бесконечная борьба с пылью и паутиной заняла у меня несколько дней. Помимо прочего, я расчистил путь от лестницы до своей комнаты, закрыв особо опасные дыры в полу снятыми с петель дверями. Вставил стёкла и, наконец, развёл в каминах небольшой огонь, чтобы просушить сырой воздух.
Как-то раз, проходя мимо зеркала, я взглянул на своё отражение: из глубины зеркальной глади на меня смотрел уже не тощий шестнадцатилетний мальчишка, а вполне сложившийся мужчина — хоть и перепачканный грязью с головы до ног.
И вот теперь, когда я выбрал себе комнату, и навел относительный порядок, я впервые за долгие годы почувствовал что-то, отдалённо напоминающее дом. Путь к мести только начинался, но я, хотя бы, сделал первый шаг.