Сломить зверя

Граф Мантикоров сбросил плащ прямо на пол в прихожей и шагнул в кабинет, не оглядываясь. Его спутники шли за ним безмолвными тенями.

Один из них осторожно положил мешок на тёмный дубовый стол и по знаку хозяина достал волчонка. Белый. Совершенно белый, как первый снег. От него пахло лесом. Волчонок не спал. Он замер, прижав уши, и лишь его маленькое тело слегка вздрагивало. Его глаза — яркие, как жидкий мёд, янтарные и слишком осознанные для щенка — были широко открыты и смотрели на графа, не мигая. В них не было страха. Была только тихая, всепоглощающая тоска и вызов.

Граф протянул руку и провёл пальцем по воздуху над маленьким тельцем, не касаясь. Волчонок отпрянул, зашипев, и в его янтарных глазах вспыхнула та самая сила, то самое непокорство, за которое его род платил веками кровью. Граф усмехнулся.

— Его цена — не в шкуре, — произнёс задумчиво он, — его цена — в самой его природе. Оборотень. Существо из страшных сказок, которое наши предки боялись в лесах. Взрослого зверя нельзя ни приручить, ни сломать. Лишь убить. Дух уже сложился. А это… — он внимательно разглядывал волчонка, — …это глина. Мягкая, влажная и податливая. Ещё не знающая, какой формы ей быть. Её можно скомкать. Можно вытянуть. Можно слепить всё, что угодно. — словно смакуя каждое слово проговорил он. — А эти глаза… — взгляд графа впился в горящие янтарные бусинки, — Их сила — в дикости. В связи с лесом, с луной, со стаей. Но я заставлю их смотреть вниз. На мои сапоги.

Граф замолчал и сел в кресло, откинувшись на спинку. Слуги замерли по обе стороны, как тени.

«Независимые… — граф проговорил слово медленно, с презрением и наслаждением, будто пробуя его на вкус. — Независимость — это иллюзия. Мир делится на две части: на тех, кто держит цепь, и на тех, кто на ней сидит. Именно поэтому…» — слова графа звучали чётко и жёстко, — «…они и должны быть унижены первыми. Маг понимает власть и договор. Оборотень понимает только силу и свободу. Значит, нужно отнять и то, и другое. Не просто убить. Сломать саму суть».

Он замолчал, наслаждаясь картиной, которая складывалась у него в голове. «Ошейник из очищенного серебра. Он не убьёт. Он будет жечь. Каждый день. Каждый час. Напоминая, что его природа — это не дар, а проклятие, которое можно и нужно сжечь. Я силком заставлю его принять человеческий облик и буду держать в нём. Пусть ненавидит эту слабую плоть. Пусть стыдится её. А потом… потом я покажу ему, что даже в этом облике он — всего лишь раб».

«Он станет моим лучшим трофеем, — голос графа окреп, в нём зазвучала привычная сталь. — Живым. Дышащим доказательством. Каждый его вздох в моих стенах будет плевком в лицо всему его «независимому» роду.»

Граф резко повернулся к слугам.

«Райнер, — обратился он к одному из них, — приготовь для него кроватку в подвале в восточном крыле. И найди сиделку. Пусть накормит его».

«Слушаюсь, ваша светлость», — прошептал тот, к кому обращался граф, бледнея.

«Валтер, мне нужен ошейник. На вырост. Серебряный сплав, без примесей. И цепь.Короткую. Чтобы не забывал где его место».

Капитан стражи молча кивнул и вышел.

Когда Райнер вышел, граф остался один. Он снова посмотрел на волчонка, который теперь сжимался в комок.

«А имя… Теперь у тебя будет только кличка. Альб».