Неожиданная находка

Сознание возвращалось ко мне медленно, как сквозь густой туман. Я настороженно приподнял голову и выглянул из укрытия кустов. Вокруг ни души. Ночь окутала лес безмолвным, почти осязаемым покрывалом. Лишь мириады холодных, сверкающих звезд безучастно взирали на землю сквозь черные узоры крон, да холодный белый диск луны освещал поляну. В этой звенящей тишине мои уши, чуткие и настороженные, уловили едва различимый звук. Я замер, вслушиваясь. Снова — тихое, настойчивое журчание. Вода. Инстинктивно я стал пробираться на его зов, бесшумно ступая по влажной траве. Кусты впереди расступились, открыв взгляду небольшую тихую речушку, серебрившуюся в свете луны.

Я замер на берегу, и в голове сама собой родилась странная мысль.

—А ведь если задуматься, я никогда не видел своего отражения, — тихо проговорил я, и эхо моего голоса, низкого и хриплого, показалось мне чужим.

С затаённым дыханием я подошел к самой кромке воды и, боясь поверить глазам, заглянул вниз. Из темной глади на меня смотрела волчья морда. Густая шерсть, белая как первый снег, была местами выпачкана в грязи. Но больше всего меня поразили глаза — огромные, янтарно-желтые. В них читался не просто испуг, а целая буря эмоций: растерянность, непонимание и любопытство. «Ну что ж, Альб... — пронеслось в голове с горькой иронией. — Жалкое зрелище. Мне никогда не нравилось, как граф меня звал. "Альб"... что за дурацкое имя? Словно кличка для прирученного зверя. Нет, с этим покончено».

Я впился взглядом в свое отражение, силясь разглядеть в этом облике — себя. И постепенно в глубине тех желтых глаз испуг отступил, уступая место чему-то новому — гордости и суровой решимости. Это был не отказ от прошлого, а принятие себя настоящего.

— Отныне, — твердо произнес я, и вода исказила рябью мой новый облик, — я — Фроузен.

— Вот чёрт! А ведь я даже не знаю, как вернуться в человеческое обличье! — вырвалось у меня, и от осознания собственной беспомощности по спине пробежали мурашки.

Едва эта мысль пронеслась в голове, как всё тело пронзила знакомая, выворачивающая наизнанку боль. Кости снова заскользили под кожей, с хрустом и щелчками занимая свои места. Шерсть стала опадать, будто тая, обнажая бледную кожу. Когти с неприятным скрежетом втянулись обратно в распухшие, ноющие костяшки пальцев. Когда мучения наконец отступили, я, тяжело дыша, снова подполз к воде.

Из темной глади на меня смотрел тощий, испуганный мальчишка в грязных лохмотьях. Большие глаза все того же непривычного желтого цвета, платиновые, спутанные волосы, прямой нос и бесцветные губы, сжатые в тонкую, напряженную ниточку. Все лицо было в ссадинах и засохшей крови. Бледная, почти прозрачная кожа обтягивала худое тело так, что были видны выпирающие рёбра. Казалось, еще чуть-чуть — и сквозь нее можно будет разглядеть все внутренности.

«Вот значит, как я выгляжу...», — мелькнула в голове горькая мысль. — «Неплохо бы умыть этого доходягу».

Не раздумывая, я скинул с себя всю одежду и нырнул в прохладные объятия реки. Вода обожгла ссадины, смывая с меня грязь, кровь и усталость. Выбравшись на берег, я продрог до костей и с трудом натянул на мокрое тело свои жалкие лохмотья. Ходить голым совсем не хотелось.

Взгляд снова притянули далекие горы, чьи снежные вершины я заметил еще в зверином обличье. Взяв курс на них, я двинулся в путь. Пройдя приличное расстояние, когда первые лучи солнца коснулись вершин деревьев, я остановился на привал. В животе заурчало так громко, что, казалось, было слышно в самой чаще.

«Есть хочется...» — безнадежно и грустно пронеслось в голове, и это чувство было куда острее и невыносимее любой физической боли.

Оглядевшись по сторонам, я заметил одинокую яблоню. Её спелые, румяные яблочки так и манили к себе, поблескивая на солнце капельками утренней росы. Ветви гнулись низко к земле под тяжестью плодов, так что я без труда набрал целую охапку сочных яблок. Расположившись поудобнее на прохладной траве возле яблони и подставив лицо ласковым лучам утреннего солнца, я с тихим стоном блаженства вытянул ноющие от долгой ходьбы ноги и, наконец принялся за незатейливую трапезу. Кисло-сладкий сок и сочная мякоть утолили и жажду, и голод, даря долгожданное ощущение сытости.

Насладившись вдоволь, и прихватив несколько яблок с собой, я стряхнул с себя усталость и продолжил путь. К концу дня, когда солнце уже клонилось к вершинам гор, я вышел на опушку, за которой открылся вид на удивительной красоты озеро. Его чистейшая вода, лазурного цвета, как будто лежала в чаше, окруженной древним хвойным лесом. Я замер, оглядывая нетронутую природу. Воздух был свеж и прозрачен, а тишину нарушал лишь плеск воды, да отдаленные птичьи трели. Всё вокруг выглядело так, будто здесь никогда не ступала нога человека.

Внезапно в памяти всплыл рассказ графа, поведанный мне много лет назад. Он упоминал, что где-то далеко у подножья гор, лежит забытый богом клочок земли, который не принадлежит ни одному дворянину. Не числится он ни герцогством, ни графством, ни какими-либо другими титульными владениями.

Мысль озарила меня— «значит, эти земли ничьи!»

«Отлично! — решил я, ощущая прилив радости. — Значит, тут я и обоснуюсь».

Ближе к ночи, я соорудил себе шалаш из еловых лап и валежника и развёл небольшой костер. Пламя костра отгоняло мрак, а припасённые яблоки стали моим нехитрым ужином. Завершив этот долгий день, я наконец забрался в своё укрытие. Устроившись на постели из мха, я прислушался к ночным звукам леса и погрузился в сон.

Я проснулся рано утром от холода. Всё тело покрывали мурашки, и вставать с лежанки, согретой за ночь, категорически не хотелось. Костёр давно потух, и лишь горстка еле тлеющих угольков пускала в предрассветный воздух тонкие, почти невесомые струйки дыма.

Я всё же поднялся с лежанки и вышел из шалаша. Раннее утро приветливо встретило меня свежестью, разнообразными звуками пробуждающегося леса, густыми запахами хвои и влажной земли. Как следует размявшись, я решил сходить расставить примитивные ловушки на мелкую дичь. Смастерив несколько простеньких силков и разместив их в укромных местах, я отправился исследовать окрестности.

Отойдя от озера метров на четыреста на запад, я наткнулся на неожиданную находку — заброшенный дом, который с полным правом можно было назвать особняком. Он притаился в глухой лесной чаще, вдали от дорог и чужих глаз, будто сама природа старалась скрыть его от мира.

Камни, некогда идеально подогнанные друг к другу, теперь просели, а в швах между ними проросли целые колонии мха. Резные ставни, изображавшие побеги диковинных растений и мифических существ, теперь висели на одной петле, скрипя на ветру. Сама древесина, некогда золотисто-коричневая, почернела от влаги. По стенам вились ажурные водостоки в форме драконов, пасть одного из них обвили ветки проросшего здесь плюща.

Нижний этаж и фундамент сложены из темно-серого камня, но его монолитность нарушили ползучие мхи и лишайники, соткавшие по стенам бархатный, вечно-влажный ковёр... Вьющийся плющ, будто змея, вполз под ставни и оплел всю западную стену.

Черепичная крыша во многих местах провалилась. Высокая каменная труба тянулась к небу

— О-хре-неть! — с неподдельным восторгом выдохнул я. — Чего-чего, а уж такого в этом Богом забытом месте я найти никак не рассчитывал…