Проверка на вшивость

Глава седьмая: Проверка на вшивость

Сознание вернулось не вспышкой, а медленным, вязким всплытием со дна безвоздушной глотки. Первым пришло не чувство, а его отсутствие. Холод был не на коже — он был под ней, в той самой полости, где должно быть сердце и лёгкие. Пустота ниже грудной клетки не ныла — она зияла. А голод, скрутивший внутренности в тугой, болезненный узел, был единственным доказательством, что эта пустота не поглотила всё целиком. Я провёл ладонью под грубой тканью рубахи. Кожа отзывалась притуплённым, далёким сигналом, будто я трогал не своё тело, а чужое, аккуратно пришитое по краям. Мертвенная целостность.

Я лежал, не открывая глаз, притворяясь тленом. Слушал. Где-то за стеной из грубых брёвен шумел лес. Шорох ветра в листьях, далёкий треск сучка. И храп. Ровный, глубокий, безмятежный. Человеческий. Слишком человеческий для этого места.

«Я должен быть трупом, — прорезала мрак мысль, холодная и отточенная, как кинжал. — Я чувствовал, как свинец разрывает плоть, как тепло растескается по камню под спиной.» А теперь я лежал на простой постели, и во мне не было ничего, кроме всепоглощающего голода и чудовищной, невозможной целостности. Кто починил разбитый кувшин? И главное — зачем? Чтобы допить из него?

Доверять? В лучшем случае — тактическая ошибка. В худшем — самоубийство. Альтруизм в месте, где перестали работать законы, пахнет или безумием, или тончайшей ложью.

Голод заглушил паранойю, превратив её в инструмент. Есть. Двигаться. Проверить. Пределы тела. Пределы терпения того, кто спит на полу.

Я встал. Кости не скрипели. В висках не загудела кровь. Мышцы отозвались слабо, но без дрожи, без предательской немочи. Это было неестественно, как ходьба по воде. Я вышел, притворив скрипучую дверь, и вдохнул полной грудью.

Я встал. Мир не поплыл. Голова не закружилась. Это было неестественно. Я вышел, прикрыв дверь, и вдохнул воздух леса. Он пах жизнью, сыростью, разложением. И чем-то ещё — едва уловимым металлическим привкусом на задней стенке горла, как перед грозой, запах сломанной реальности.

Охота была пародией на саму себя. Заяц сидел под кустом, покрытый бархатным мехом, и чистил лапу. Он не замер, не насторожился. Его чёрный, блестящий глаз повёл в мою сторону, и в нём не было ни страха, ни агрессии. Любопытство. Меня пронзила ледяная игла. Животные боятся. Это закон. Здесь этот закон отменили. Я был для него нейтрален. Как камень. Как дерево. Частью декорации, которой разрешено двигаться.

Удар был точным и быстрым. Почти бездумным. Зверёк дрогнул и затих. Кровь на руках была тёплой, алой, единственным ярким пятном в этом мире зелёных и серых тонов. Она доказывала, что смерть здесь ещё работает. Но ощущение, что лес позволил мне это, не отпускало. Он предоставил. Как смотритель, бросающий корм существу в клетке, чтобы наблюдать за процессом питания.

Возвращаясь, я уже строил линию поведения. Маску. Улыбку, чуть растерянную, благодарную. Лёгкость в движениях, показывающую, что я крепок, но не угроза. Солдат, выживший по счастливой случайности и готовый к сотрудничеству. Маска должна была быть безупречной. За ней я спрятал стальной клубок подозрений.

Он встретил меня с кочергой. Бледный, с синевой под глазами, будто не спал неделями. В его взгляде читалась не решимость защищать дом, а паническая, животная настороженность загнанной в угол твари. Он говорил о душе. Интересно. Либо крайняя степень психоза, вызванного одиночеством. Либо — и эта мысль заставила меня внутренне напрячься — намёк. Попытка прощупать почву.

Я играл свою роль. Шутил, готовил, демонстрировал неестественное для человека в моём состоянии спокойствие. Я наблюдал. Каждое его движение, каждая реакция. Каждое движение его дрожащих рук. Каждый нервный взгляд в сторону окна. Он был… Хрупкий, пустой внутри, выросший в темноте на гниющей древесине этого леса. Но я знал, что самые смертельные яды часто не имеют вкуса и цвета.

Тренировка на поляне была стресс-тестом. Я создавал контролируемый ад боли и усталости. Как он выдержит? Сломается? Проявит агрессию? Он кряхтел, но держался. Позволял себя ломать. И в его глазах, в моменты самой сильной усталости, я ловил не злобу, а ту же абсолютную пустоту. Взгляд, устремлённый в небо между ветвей, был лишён мысли. Было лишь ожидание. Как будто он слушал тишину, ожидая из неё приказа.

Словесные перепалки стали отдушиной. В них была искра нормальности, почти что дружеского подтрунивания. Мне это нравилось. Это напоминало старые, добрые времена в казарме, до всего этого дерьма. Его сарказм, его цепкие, точные ответы — это была не игра сумасшедшего. Это был работающий, острый ум. В этих стычках он оживал. И это было единственное, что мешало мне окончательно записать его в разряд явлений природы.

Доверия не было. Ни грамма. Каждое его ночное всхлипывание, каждый шёпот в пустоту, каждое заявление о «голосах» — всё это складывалось в картину. Он был либо безумцем, сломленным лесом, либо его первой, самой глубокой жертвой. Разница становилась всё менее существенной.

Наше путешествие в чащу было экспериментом над самой тканью этого места. Мои зарубки — не метки. Это были надрезы. Я резал кору, чтобы увидеть, что под ней. Лес отвечал сухими, тёмными шрамами. Он не кровоточил. Он не чувствовал. Или чувствовал, но это было ниже его достоинства.

А этот приступ. Он услышал смех. Детский, леденящий. Я — только тишину, такую густую, что ею можно было подавиться. И его лицо… О, Боги. Его лицо растянулось в улыбку. Но это была не улыбка. Это была гримаса. Широкая, неестественная. Уголки губ противно подтянулись, обнажив ровный ряд зубов. Но глаза не участвовали в этой пантомиме радости. Они оставались широко раскрытыми, стеклянными, смотрящими сквозь меня. Это не была улыбка человека. Это был оскал черепа, натянутый на живую плоть. Инстинкт, древнее мысли, сжал мою руку в кулак. Нужно было стереть это. Выбить, выжечь этот чужеродный знак с его лица, пока он не закрепился там навсегда.

И когда мы шли дальше, я видел его взгляд. Он скользнул в сторону, в самую непроглядную гущу, и в нём мелькнуло нечто недоступное мне. Узнавание. Тайное, интимное знание. Он что-то увидел. Что-то своё. И решил не делиться.

Итак, границы очерчены. Он не доверяет мне так же, как я не доверяю ему. Мы — два пассажира в одной лодке, плывущей по тёмной реке, и каждый подозревает, что другой — дыра в днище.

Я обязан ему жизнью. Но в этом лесу долг — это крючок, на который насаживают наживку.

Я буду рядом. Буду наблюдать за каждым его вздохом, за каждым взглядом. И когда эта маска из плоти наконец сползет, я должен быть готов увидеть то, что скрывается под ней.

Даже если, вглядевшись, я узнаю собственное отражение, уже тронутое тлением и прорастающее изнутри чёрными, безлиственными побегами.