Кто я?

Глава вторая: Кто я?

Сначала пришла боль. Она была первым и единственным доказательством существования — тупой, раскалывающей череп гул, в котором тонули любые попытки мысли. Я проваливался сквозь нее в черную бездну, а потом снова выныривал на ее поверхность, и каждый раз боль была там, встречая меня, как верный и ненавистный страж.

Постепенно боль утихала. Не исчезла — лишь отползла вглубь черепа, оставив после себя хрупкую тишину. Я открыл глаза.

Потолок. Деревянные балки, темные от времени. Свет — жидкий, золотой, пыльный — резался в тюль и ложился на пол теплыми косыми плитками. В воздухе висела тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы за окном и далеким, бессмысленно-радостным щебетом. Я лежал на чем-то мягком. Кровать. «Как же… красиво...», — пронеслось в моих мыслях.

Попытка приподняться обернулась полным поражением. Мышцы, забывшие свою функцию, дрогнули и отказали. Я рухнул на спину, и мир помутнел. Слабость была тотальной, всепоглощающей. Она исходила не от тела, а из самой сердцевины, как будто меня опустошили, выскоблили дочиста.

И тогда я это осознал. Память. Ее не было.

Не темноты, не тумана — именно пустоты. Белого, беззвучного, идеального ничто. Я зажмурился, впиваясь внутрь себя, искал зацепку — лицо, имя, цвет неба в какой-то день, — но натыкался лишь на гладкую, холодную стену. И за этой стеной снова шевелилась боль, предостерегающе.

Я лежал и слушал биение собственного сердца. Оно звучало чужим.

Где я? Что произошло?

Вопросы отскакивали от внутренней пустоты, возвращаясь глухим эхом. Я медленно, с невероятным усилием, повернул голову.

Комната была маленькой, простой, почти аскетичной. Небольшое окно с белым тюлем, колышимом сквозняком. Ваза с увядшими полевыми цветами на столе. Картина на стене — наивный пейзаж, темный лес. Камин, холодный и черный. Простой письменный стол, покрытый слоем пыли, будто его покинули годы назад. За окном — плотная стена зелени, стволы деревьев. Лес.

И тут жажда накрыла меня волной, сухой и жгучей. Она была более реальной, чем все прошлое. Горло сжалось в огненный спазм. Я увидел в углу деревянную бочку.

Падение с кровати было мучительным. Пол встретил меня жестким ударом, и я застонал, свернувшись калачом от новой боли. Но жажда гнала вперед, превращаясь в навязчивую, звериную идею. Пить. Я пополз. Каждое движение отдавалось во всем теле, будто кости были стеклянными. Казалось, я ползу вечность.

Добравшись до бочки, я вцепился в ее обод, подтянулся и окунул лицо внутрь. Вода была прохладной, с привкусом дерева и тины. Я пил жадно, захлебываясь, пока живот не заболел от тяжести. Откинулся на пол, и просто дышал. Силы по капле возвращались в конечности.

Только теперь я заметил под собой ковер. Грубый, шерстяной, потертый. «Какой прекрасный ковер», — пронеслось в голове бессмысленной, идиотской мыслью. И от этого стало почти смешно. Почти.

***

Отдых на полу вернул мне способность стоять. Голова все еще ныла, но теперь это был фоновый шум, с которым можно было существовать. Я поднялся и осмотрелся, на этот раз — как исследователь, а не как жертва.

Взгляд притянула книга на столе. Старая, в потертом кожаном переплете. Единственный личный предмет в этом пустом месте.

Я открыл ее. Страницы пожелтели, края истончились от времени. И на второй, и на третьей , и на десятой — везде, куда падал взгляд пустота, лишь на первой одна фраза, выведенная изящным, но выцветшим почерком.

Ты — Джонатан Уайт.

Я ждал, что буквы вызовут вспышку, толчок в памяти. Ничего. Только холодное, безличное утверждение. Имя, висящее в пустоте, как ярлык на ничейной вещи.

— Почему только это? — Ведя рукой по лицу я шептал в тишину комнаты. — Где все остальное?

Ответа не было. Лес за окном молчал.

Он манил. Может, ответы были там?

Одежды в комоде почти не было — простая рубашка, брюки, поношенный жилет. Я натянул их на себя, ощущая грубую ткань на коже. Надел валенки у двери — туфли казались непрактичными для неизвестности за порогом.

Первый шаг наружу был шагом в другой мир. Воздух ударил в лицо прохладой, пахнущей хвоей, влажной землей и цветением. Я сделал несколько шагов, обернулся. Дверь хижины медленно, со скрипом, захлопнулась сама собой, словно отрезая путь назад.

Я углубился под сень деревьев. Свет фильтровался сквозь плотный полог, превращаясь в зеленоватые, зыбкие сумерки. Звуки хижины исчезли, их сменила давящая, живая тишина леса, где каждый шорох — событие. Я старался не терять из виду просвет, где стоял дом, но он быстро растворился за частоколом стволов.

И тогда я услышал. Не звук, а его отсутствие. Пение птиц стихло. Шелест листьев замер. Я застыл, слушая стук собственного сердца.

Шорох. Справа. Едва уловимый, как скольжение змеи по опаду.

Я повернулся, вглядываясь в зеленую мглу. Ничего. Сделал шаг к предполагаемому ручью, чье журчание я слышал минуту назад.

Вода была черной и неподвижной, как полированное обсидиановое стекло. Я наклонился, чтобы зачерпнуть, и увидел отражение.

Не свое. Смутный, искаженный силуэт. И два луча света — два алых, горящих угля, пристально смотрящих на меня снизу вверх.

Я отпрянул, споткнулся о корень. Сердце колотилось где-то в горле.

— Джонатан...

Шепот. Он не пришел извне. Он родился прямо в сознании, просочился в самые его щели. Холодный, безвоздушный.

— Джонатан...

— Кто здесь?! — мой собственный голос прозвучал хрипло и чужо.

Ветер, которого не было секунду назад, внезапно рванул сквозь кроны. Деревья закачались, застонали, их ветви скрипели, будто лес пытался сомкнуть вокруг меня живые тиски.

— Не забирай её... не трогай...

Шепот нарастал, превращаясь в многоголосый гул. Я зажал уши, но он звучал внутри, раздирая изнанку мысли. Я рухнул на колени, и мир перевернулся. Зеленые сумерки почернели. Воздух наполнился запахом прелой листвы, железа и чего-то древнего, гнилостного. Где-то в вышине, невидимо, каркали вороны, и их крики сплетались в адскую, безумную симфонию.

Я почувствовал влагу на щеках. Провел рукой — пальцы окрасились липкой, темной краской. Кровь. Слезы из крови.

И вдруг — тишина. Абсолютная, глубокая, как вакуум. Ни ветра, ни карканья. Только звон в ушах и... Капля.

Четкий, одинокий звук падающей в воду капли. Я повернулся к ручью. Он был больше не ручьем. Он разлился в бесконечную, зеркально-черную гладь, уходящую во тьму между деревьями. На ее поверхности расходились и гасли бесчисленные круги от той единственной капли.

В черной воде отражался я. Один. С пустыми глазами.

— Джонатан... — выдохнул я своему отражению.

***

Я снова ощутил под спиной грубую ткань матраца. Солнечный луч слепил закрытые веки. Я лежал в кровати, в хижине. Сердце колотилось, как после долгого бега. Я поднял чистые руки перед лицом. Ни крови. Только легкая дрожь.

Сон? Галлюцинация? Или что-то иное, что проросло из пустоты моей памяти?

Я встал, подошел к столу. Книга лежала раскрытой. Все на той же странице. Все с той же фразой: Ты — Джонатан Уайт.

Теперь эти слова казались не просто констатацией. Они звучали как приговор. Или как вопрос, на который я должен был найти ответ.

На этот раз я исследовал хижину методично, как заключенный свою камеру. Старая одежда в комоде, пустой шкаф, пыль на каждом выступе. Ни дневников, ни писем, ни следов чьей-либо жизни, кроме моей собственной, начавшейся несколько дней назад. Этот дом был оболочкой, декорацией, ожидающей персонажа. И я был им.

***

Постепенно я начал привыкать к этому месту. Дни поползли, однообразные и тягучие. Я установил подобие рутины: поиск ягод у опушки никогда не заходя глубоко, сбор хвороста, борьба с молчанием. По вечерам я писал в найденном дневнике, пытаясь зафиксировать хоть что-то — погоду, свои бесплодные размышления, растущий страх. Письмо стало якорем, удерживающим от полного распада в этой зеленой пустоте.

Лес днем казался мирным, даже дружелюбным. Но я всегда чувствовал взгляд. Невидимый, тяжелый, скользящий по спине из глубины чащи. Я научился не оборачиваться. Научился заглушать внутреннюю тишину голосом вслух, комментариями к самым простым действиям.

А потом, в один из вечеров, когда солнце уже тонуло в багровых провалах между деревьями, я услышал грохот.

Не эфемерный шепот, не звук ветра. Реальный, мощный удар, от которого с ветвей взметнулась стая испуганных птиц. Это было именно то, чего я так долго ждал, что-то необычное в этом лесу, что могло мне помочь.

Я вышел на порог. Лес передо мной был уже не нейтральным фоном. Он был порогом. Он был вызовом. Я вошел под сень деревьев, и на этот раз не блуждал бесцельно. Я шел на звук, вернее, на память о звуке, прямиком в сгущающиеся сумерки. Тропинки не было, приходилось продираться сквозь папоротники и хворост. Тишина снова стала абсолютной, будто лес затаил дыхание.

И тогда я увидел просвет. Деревья расступились, образовав идеально круглую поляну. В ее центре, как черное сердце этого места, лежал валун. Огромный, темный, покрытый бархатным слоем мха и опутанный древними, толстыми лианами, впившимися в камень, как щупальца.

Воздух над поляной вибрировал, словно от жара, распространяя аромат дыма и смерти.