Сморчок

Глава шестая: Сморчок

Утро началось с предательства. Сначала — собственным разумом, выплеснувшим на рассвете остатки ночного кошмара. Затем — собственным телом, каждая мышца которого кричала протестом после вчерашних потрясений, но разум, закалённый кошмаром, был уже на взводе. И наконец — предательство со стороны Уилла, чья «помощь» в утренней разминке оказалась изощрённой, замаскированной пыткой.

Свет, пробивавшийся сквозь тюль, казался не освещением, а размыванием границ — между ночным ужасом и дневной реальностью, которая с каждым днём ощущалась всё более зыбкой, картонной декорацией.

Завтрак прошёл под знаком молчаливого наблюдения. Взгляд Уилла периодически останавливался на мне, не изучающе, а… сверяюще. Я рассказал ему о сне — вернее, о его остатках, липких и бесформенных, как паутина в углу сознания. Он слушал, кивая в такт, как врач, выслушивающего знакомые симптомы.

После еды и горького, как полынь, чая мы вышли на поляну. Воздух был прохладным, чистым, обманчиво невинным. Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на траве движущиеся пятна света, похожие на золотых ящериц.

— Твой вид, друг мой, — заявил Уилл, с лёгкостью, недоступной человеку с дырами в теле, выполняя серию стремительных приседаний, — напоминает не столько выживающего, сколько тень, забывшую, как отбрасываться. Мы исправим этот досадный пробел. Весенний сморчок, — вот что ты сейчас. Хрупко, пусто и ни на что не годно.

Я хмыкнул, пытаясь повторить его движение и ощутив, как каждая мышца вопит в протесте. — А ты, дорогой Уилл, со своими ранами, напоминаешь изысканный сыр с плесенью, — парировал я, сгибаясь пополам. — Только аромат, должен заметить, у тебя пока что попроще.

Он лишь усмехнулся, и эта усмешка не предвещала ничего хорошего. Возможно, ему нравилась эта словесная дуэль. Возможно, он проверял, осталось ли во мне что-то, способное на сопротивление.

Следующие полчаса стали для меня маленьким, приватным адом. Уилл оказался безжалостным инструктором. Его тренировка не имела ничего общего с оздоровительной гимнастикой. Это был курс выживания, сжатый до абсурда. Каждое упражнение — отжимания, выжимающие из легких последний воздух, приседания, от которых горели не только мышцы, но и кости, скручивания, заставлявшие мир плыть перед глазами, — было рассчитано не на укрепление, а на ломку. На преодоление. Он заставлял тело работать на пределе, а разум — отключаться, чтобы не мешал.

Я потел, кряхтел и всерьёз подумывал о том, чтобы сбежать обратно в чащу. Лесной кошмар казался почти милосердным по сравнению с этой методичной, почти научной жестокостью. «Это его ритуал, — мелькнула мысль сквозь пелену усталости. — А я — жертва».

Кульминацией стал ледяной душ. Вернее, ведро ледяной воды из ручья, опрокинутое на меня с высоты его роста. Я был уверен, что это была месть за сыр.

— Закалка, — коротко пояснил Уилл, глядя, как я захлёбываюсь от шока и пытаюсь выплюнуть ледяную воду. — И символ чистоты. Смываю с тебя остатки сморчковых амбиций. Остаётся только чистый, первобытный страх. С ним работать проще.

Я стоял, дрожа, смотря на него с немым возмущением. Но странное дело — ледяная вода, словно удар молнии, прочистила голову. Усталость никуда не делась, но она стала острой, чистой, почти приятной. И в этом новом, пронзительном ощущении жизни снова зашевелился страх. Не перед лесом. Перед этим человеком, который так легко мог переключаться между ролями.

Мы растянулись на траве, давая солнцу высушить одежду, я чувствовал, как тело горит, но разум, парадоксальным образом, прояснился. Мир вокруг казался на удивление нормальным. Жужжали насекомые, где-то далеко стучал дятел. Обман. Безупречно синее, пустое небо — идеальный купол для нашей клетки.

— Джонатан, — сказал Уилл, закинув руки за голову и глядя в бесконечную синеву между ветвями. — Ты говорил, что пытался вернуться на ту поляну. Давай попробуем снова. Я не ушёл далеко в ту ночь. Она должна быть где-то на периферии, на границе между… ну, между «здесь» и «там».

Я вздохнул, чувствуя, как под спокойствием просыпается знакомая, холодная зыбь страха. — Я уже всё сказал. Я уходил в одну сторону и возвращался к хижине. Без поворотов, без петель. Пространство здесь не линейно. Оно… сворачивается.

— Согласен. Но тогда ты был один. Теперь нас двое. Если пространство искажается, оно должно делать это по каким-то правилам. Даже если эти правила безумны. Нам нужно их вычислить.

— А если правила в том, чтобы не дать нам туда попасть?

— Тогда мы узнаем, почему нельзя. А «почему» — это уже информация. Может, там что-то, что лес прячет даже от самого себя. Или от нас. — Он произнёс последнее слово с лёгким ударением, которого я не понял.

Молчание повисло между нами, густое, как смола. Жужжание насекомых звучало неестественно громко. — Я уже говорил, что галлюцинации начинаются, как только хижина исчезает из виду, — пробормотал я, глядя в зелёный потолок из листьев. — Не только сны. Шёпот. И… другие вещи.

— Опиши точнее.

— Искажения. Краем глаза. Будто деревья на миг меняют форму. Будто нечто перемещается между ними, но когда поворачиваешь голову — ничего. И чувство… что меня не просто видят. Меня читают.

Уилл повернулся на бок, его взгляд стал острым, сканирующим. — А в ту ночь, когда ты нашёл меня? Было то же самое?

Были ли они тогда? — Только на обратном пути, — признался я, закрывая глаза, чтобы не видеть снова ту картину, давящей тишины, взорванную карканьем ворон. — Из-за них… я чуть не бросил тебя там. Мысль о том, чтобы оставить тебя в качестве жертвы и бежать, казалась единственно разумной.

— Ну, спасибо за твёрдость духа, дорогой друг, — произнёс Уилл с плохо скрываемым сарказмом.

— Благодари себя, — огрызнулся я. — Твоё бездыханное тело пригвоздило меня к земле. Единственное, что заставило меня тащить тебя дальше, — это яростное желание лично отправить тебя к праотцам за причинённые неудобства. Месть как двигатель прогресса.

Уилл рассмеялся, и этот смех был на удивление искренним. — Оставь эту версию при себе, Джон. Пусть в анналах истории останется, что ты был бравым рыцарем, а не мстительным скрягой. Важно другое, контакт или давление, усиливается при движении. И заметно усиливается, когда ты не один. Значит, я — переменная. Которая либо привлекает внимание, либо… провоцирует.

Он поднялся, отряхнулся. Солнце уже стояло высоко, отбрасывая короткие, уродливо сжатые тени.

— Ну что, почти полдень. Пора.

— Уилл, подожди, — я попытался вдохнуть в голос нотку усталости, но получилось жалко. — После твоей закалки хочется просто растаять здесь. — Солнце припекало, тело гудело, а сознание медленно сползало в сладковатую, опасную дремоту. — Жарко. И меня в сон клонит.

— Чёртов зануда, — буркнул он, но без злобы. — Ты растаешь позже, в темноте, если мы не начнём сейчас, — его тон не оставлял пространства для споров. — Я не собираюсь бродить по этому лесу в сумерках с тобой в состоянии рецидивирующего психоза. Вперед.

***

Я ступил в зелёную мглу первым, пытаясь нащупать в памяти тропу того дня. Чаща приняла нас мгновенно. Будто нас поместили под стеклянный колпак. Воздух внутри был другим — не просто гуще, а тяжелее, словно его приходилось не вдыхать, а проглатывать. Он пах не сыростью, а древней, неподвижной влагой. Каждый корень под ногой, каждый причудливый нарост на коре казался одновременно знакомым и чуждым. Уилл шёл за мной вплотную, его шаги бесшумно ложились след в след в мои.

— Каждый раз, когда я захожу сюда, у меня мороз по коже, — прошептал я, не в силах сдержать дрожь. — Чувство, будто кто-то смотрит прямо в затылок. Не сводя взгляда.

— Ты просто мнительный, как старая дева, — отозвался Уилл, но его голос звучал приглушённо, будто лес впитывал и его. — В спину смотрю я. А этот лес пока что ничем не отличается от дюжины других. Тише. Спокойнее. Что, впрочем, лишь усугубляет подозрения.

— И не надо было рассказывать мне все эти леденящие душу истории! — проворчал я, протискиваясь между двумя сросшимися стволами, кора которых была на удивление тёплой, почти живой на ощупь.

— Постоянное психологическое давление, — так же тихо отозвался Уилл, но я уловил в его голосе лёгкую, ноту напряжения. — Клаустрофобия, вызванная окружением. Не поддавайся. Сосредоточься на… — он замолчал на полуслове.

— На маршруте? — закончил я за него.

— Но лес и правда странный, — продолжил Уилл, игнорируя мою реплику. — Смотри. С поляны он казался сплошной стеной. Но мы уже прошли сотню шагов, а я всё ещё вижу хижину. Чётко. Как будто мы не углубились, а сделали круг по периметру. Оптическая иллюзия? Или намеренный эффект?

Я обернулся. Он был прав. Хижина стояла там, словно мы только что вышли из неё. Её силуэт был ясно виден в просвете между деревьями, невероятно далёкий и невероятно близкий одновременно. Пространство здесь не искажалось. Оно лгало.

И в тот момент, когда Уилл, обернувшись, потерял её из виду, скрыв за своим плечом, я услышал.

Тихий, едва различимый смешок. Детский. Слишком высокий, слишком жидкий, лишённый всякой теплоты. Он просочился не из леса, а словно из самого воздуха рядом с моим ухом.

— Чёрт! Уилл, ты слышал? Опять! Опять началось!

Я замер. Кровь стыла в жилах. Смешок повторился, на этот раз с другой стороны. И ещё. Они нарастали, как эхо в пустой пещере, сливаясь в тихий, безумный хор.

— Что? — Уилл нахмурился, оглядываясь. — Ничего не слышу. Тишина.

— Да как же «ничего»?! — мои ногти впились под кожу ладони. — Они повсюду! Смеются! Слышишь?!

Паника, знакомая и оттого ещё более удушающая, охватила меня. Это были те же голоса. Те же смешки из снов. Они звучали отовсюду, проникали в уши, в мозг, в кости. Я перестал видеть Уилла, лес, собственные руки. Мир сузился до этого пронзительного, нечеловеческого хохота.

Я почувствовал, как чьи-то сильные пальцы впиваются мне в плечи, трясут. Голос Уилла доносился как из-под толщи воды: «Джонатан! Слушай меня! Здесь никого нет!»

Но я не мог. Хохот становился громче, пронзительнее. Он заполнял всё.

И тогда — резкая, оглушительная боль в щеке. Удар. Несильный, но шокирующий. Мир с грохотом вернулся на место.

— Какого чёрта?! — я отшатнулся, держась за горящую щёку.

Уилл стоял передо мной, его рука была ещё напряжена. На его лице не было ни злобы, ни страха. Только холодная решимость.

— Ну, вот и вернулся. Всё в порядке. Я ничего не слышу. Абсолютно ничего. Это твоё воображение, Джонатан. Ты поймал петлю. Твое восприятие замкнулось на самом себе.

Я стоял, тяжело дыша. И… тишина. Абсолютная, глубокая вымершая тишина леса. Ни смешков, ни шёпота. Только свист ветра где-то в недосягаемой вышине и глухой, учащённый стук собственного сердца.— Воображение, — прошептал я, и голос мой звучал хрипло, чуждо. Он был прав. Было тихо. Но в этой новой тишине таилось нечто иное — не смех, а… понимание. Горькая, циничная ирония. И я почувствовал, как мои собственные губы, без моего ведома, медленно, против воли, растягиваются в широкую, неестественную улыбку. Не радостную. Не испуганную. Пустую. Марионеточную. Я попытался сдержать её, но лицо не слушалось, будто кто-то дергал за невидимые нити. — Да. Конечно. Воображение.

И я рассмеялся. Коротко, хрипло. Этот звук вырвавшийся из меня, был чужим. Потом ещё. И ещё. Я смеялся, закатывая глаза, и этот смех звучал так же жутко, как те голоса, которые я только что слышал.

— Остановись, — произнёс Уилл ровным голосом. — Ты смеёшься, как сумасшедший. И улыбка у тебя… нездоровая.

Уилл отпрянул на полшага. В его глазах впервые мелькнуло нечто, иное — чистый, животный испуг. Его рука снова поднялась, но теперь в ней была не попытка привести в чувство, а готовность к удару.

— Подожди, — выдавил я сквозь оскал. Голос звучал хрипло, но это был мой голос. — Всё… всё в порядке, —прошипел я, пытаясь сдержать очередной приступ истерического хохота. — Идём… дальше. Просто идём дальше.

Я резко развернулся и зашагал вглубь леса, почти бегом, стремясь уйти от его взгляда, от этого зеркала, в котором видел собственное отражение. Я не был уверен, улыбался ли я всё ещё, но ощущение натянутой, болезненной гримасы на лице не исчезало. Уилл догнал меня легко, его шаг был спокоен и размерен, но энергия между нами изменилась. Он шёл рядом, и я чувствовал его взгляд на себе — пристальный, изучающий. Такой же, каким, вероятно, был мой собственный взгляд на него минуту назад. Ведь то, что предстало перед моими глазами, в точности соответствовало его словам: ужасная, сумасшедшая и нездоровая улыбка искажала его лицо. Или мне так лишь показалось? Я принял решение оставить эту тему. Замять. Поскорее уйти вглубь зелёного мрака, потому что чувствовал себя в этой тишине, под этим взаимным подозрительным взглядом, крайне, невыносимо неуютно.

***

Мы шли уже больше часа. Лес менялся незаметно, но неотвратимо. Деревья становились толще, их кора темнее, почти чёрной, а кроны смыкались наверху в сплошной зелёный свод, сквозь который пробивался лишь призрачный, болотный полумрак. Воздух стал не просто тяжёлым — он стал вязким, им было трудно дышать, каждый вдох требовал усилия. Уилл каждые сто шагов делал зарубку на стволе. Метод был старым, как мир, но здесь он приобретал ритуальны смысл. Это были не метки пути. Это были контрольные точки в эксперименте над реальностью.

— Начинаю понимать твоё сравнение, — произнёс Уилл, с силой вонзая лезвие в плотную, почти резиновую кору очередной сосны. — Деревья здесь… не те. Твёрже. Будто они не растут, а стоят. Как столбы. — Он провёл рукой по зарубке. Из-под коры не сочилась смола. Место среза было сухим, тёмным, как шрам на давно мёртвой коже. — Если пространство начнёт разворачивать нас, как тебя раньше, мы это увидим. Увидим собственную петлю.

Идея была проста и пугающе логична. Мы проверяли не только путь, но и саму стабильность реальности вокруг нас.

Я смотрел на его метку, потом вглубь леса, где стволы терялись в зеленоватом полумраке. Все было слишком правильно. Слишком идеально. Ни поваленных деревьев, ни бурелома. Как сад, за которым ухаживает садовник с очень специфическим вкусом.

Мы углубились ещё на несколько сотен шагов. Тишина стала абсолютной. Исчез даже свист ветра. Только приглушённый скрип мха под сапогами и наше собственное, ставшее неестественно громким, дыхание. Я больше не слышал голосов, но чувство наблюдения нарастало. Оно исходило не из одной точки. Оно исходило от всего леса сразу. От каждого дерева, от каждого клочка мха, от самой земли под ногами.

Уилл повернулся, чтобы сделать следующую метку. И в этот самый миг, краем глаза, выхваченным из-под власти его отвлекающего движения, я увидел Её. Не поляну. Нет. Мигание. Слабый, далёкий проблеск из глубины зелёного лабиринта, между двумя узкими, как щель, стволами. Нечто иное. Что-то бледное, мерцающее, как глубинное сияние в чёрной воде. Оно было там на одно мгновение — и исчезло, будто кто-то захлопнул дверь в соседнюю реальность.

Я не сказал Уиллу. Не потому что не доверял. А потому что впервые за все эти дни кошмара, у меня появилось личное ощущение. Оно было похоже на проблеск памяти. На начало ответа. И это чувство — жуткое, опасное — было на удивление сладким.

Мы двинулись дальше, вглубь зеленого лабиринта, в сгущающиеся сумерки этого дня. Метки на деревьях оставались позади, как швы на невидимой ткани реальности. А впереди, в зыбком мраке между древних, безмолвных стражей, мерцало что-то, ждущее своего часа. И я знал — знал костями, знал пустотой в груди, — что оно ждёт именно меня.