Новый день, новые проблемы

Глава пятая: Новый день, новые проблемы

Уилл расхохотался так громко, что рухнул на стол. Его смех, казалось, был готов разорвать пространство. — Вот оно, начало настоящей истории! — воскликнул он с таким пылом, что даже его истерический смех звучал почти торжественно.

Я сидел, ошеломлённый, пытаясь понять, не сошёл ли он с ума. Его реакция была настолько несоразмерна, настолько вывернутой наизнанку, что казалась единственно правильной в этом мире. — Ты в порядке? — неуверенно спросил я.

— В порядке? — повторил он, утирая слёзы с глаз. — Да я только что избежал смерти, очнулся в Запретном лесу благодаря психу с кочергой, который даже не знает, как его зовут! Разве это не потрясающе? — Он снова залился смехом, переходящим в резкий, лающий кашель.

Что-то в этой раскатистой истерике оказалось заразительным. Я почувствовал, как уголки губ непроизвольно дрогнули, а камень тревоги, лежавший на сердце с момента пробуждения, дал первую, едва заметную трещину. Этот человек был абсурдом, воплощённым в плоти, и его абсурд оказался сильнее ужаса.

— Это твой стандартный подход к жизненным невзгодам? — спросил я, и в голосе моём прозвучала слабая тень его собственной иронии.

Уилл приподнялся на локтях и хитро взглянул на меня. — А ты? — парировал он. — Запираешься тут с пустым дневником и ведешь с ним диалоги, как маньяк. Кто из нас страннее?

Я пожал плечами. — Это якорь, он помогает не терять рассудок, я уже не знаю, где реальность, а где грёзы.

— Ну что ж, — сказал он, и его улыбка смягчилась, стала почти человеческой. — Теперь у тебя есть живой якорь. С поправкой на долг жизнью. Вместе мы во всём разберёмся. — Он хлопнул меня по плечу с такой силой, что я качнулся, затем схватил вилку и нацелился на оставшееся мясо. — Итак! За начало нашего увлекательного приключения! — провозгласил он, в шутливом тосте.

Я усмехнулся, подняв свою кочергу. Жест был идиотским, но в нём была искра нормальности, столь редкая в этих стенах. Мы рассмеялись, и тиски леса, казалось ослабли.

Уилл не умолкал, рассказывая о себе. Я слушал его, все больше убеждаясь, что судьба свела меня с человеком, способным сломить этот мрачный лабиринт.

***

Из Дневника Джонатана Уайта. Страница 3.

В землях, где реки имеют вкус железа, а троны построены на костях предателей, стоит капитан Уилл Сэмюэл.

Империя, некогда великая и непоколебимая, ныне оказалась на грани краха, ведя войну с соседним государством, что жаждет территорий.

Уилл, рождённый в сердце столицы, с юных лет впитывал в себя искусство войны. Его отец, прославленный воин, был для него идеалом, и Уилл, следуя его стопам, закончил академию, где отточил своё мастерство до совершенства.

Став командиром разведки, Уилл познал все тайны шпионажа и диверсий. Его отряд, словно тени, скользил по миру, собирая информацию и нанося удары там, где этого никто не ожидал.

Но Уилл узнал правду, от которой кровь стыла в жилах. Империя, его империя, предавала своих, играя жизнями союзников и готовится присоединиться к зачинщику войны.

Эта новость потрясла его душу. Он понял, нет сил и чести служить такому режиму. Уилл принял решение дезертировать. Он собрал команду преданных ему людей и отправился в путь.

Но его планы изменились. Он ошибся в счёте. В числе верных. Приказ на его ликвидацию пришёл раньше. Предали не враги. Предали свои. У края Запретного леса, там, где кончаются карты и начинаются сказки для запугивания рекрутов.

Он выжил. Чудом, яростью — неважно. Выжил и свалился в чащу, где законы Империи теряют силу. А потом нашёл его. Или оно нашло его. Джонатан Уайт. Пустое место в форме человека, застрявшее в самом сердце тайны.

***

День плавно перетёк в вечер, окрасив небеса багряным закатом. Вечер сменился ночью, погрузив землю в мрак. В лесной хижине, укутанные в всё, что нашлось, мы сидели у потрескивающего камина. Ночь была столь холодна, что даже древесина казалось стонала. Огонь пожирал поленья с жадным треском, но его тепло едва пробивалось сквозь мороз, висевший в воздухе. Уилл, бледный, но бодрый, медленно потягивал бульон, его взгляд был прикован к пламени.

— Как себя чувствуешь? — спросил Джонатан, не отрывая взгляд от языков пламени.

Уилл вздохнул, открыл глаза, и в хижине воцарилась тишина. Лишь капли дождя барабанили по крыше, словно невидимый оркестр. — В норме, — ответил он, не отрываясь от огня. — Организм, видимо, решил, что умирать — скучно. Хотя, должен признаться, сам удивлён.

— Серьёзно? — я прищурился. — С такими дырками люди обычно валяются, а не охотятся на зайцев. Можешь хотя бы ты сохранять видимость здравомыслия?

— Если здравомыслие — это лежать и ждать конца, то спасибо, откажусь, — он ухмыльнулся, и в его глазах мелькнула та же странная уверенность, что и утром. — Иногда иррациональное упорство — единственный рациональный выход.

— Так ты, значит, в себя поверил? — спросил я, ловя этот взгляд.

Он рассмеялся, и смех снова сорвался в кашель.

— Да уж, с тобой не соскучишься.

— Знаешь, — сказал он, откашлявшись.— Именно такие моменты, когда мы на грани, делают нас сильнее.

Я встал и подошёл к окну. За стеклом бушевала тьма, живая и плотная. Дождь отбивал дробь по крыше, но это был не дождь — это был стук. Нетерпеливый, монотонный. — Почему здесь так холодно? — пробормотал я, кутаясь в одеяло. — Не просто холодно. А… выжигающе. Как будто сам лес хочет нас выморозить, выжечь из своих щелей.

Уилл, отпив бульона, поднялся и встал рядом. Холод от окна лизнул и его лицо.

— Я не говорил? — спросил он с наигранной невинностью.

— Ты сказал «Запретный лес». Это всё, — прошептал я, вглядываясь в хаос за стеклом, где стволы извивались, как когти.

— Да, — его голос стал низким, повествовательным. — Лес старше любой империи. Иногда он спит. И тогда в нём поют птицы, и пахнет хвоей, и кажется, что это просто лес. А иногда… он просыпается.

Он помолчал, давая словам осесть в тишине.

— Люди пропадают, животные... Не просто теряются. Исчезают. Без следа, без звука. Иногда они возвращаются. Но не теми. С пустыми глазницами, лица как маски, неразборчивые бормотания. Они просто стоят и смотрят, чуждые этому миру. А ночью… ты слышишь шаги. Шорохи, как что-то втирается в пространство между деревьями. Но самое страшное — это не звуки. Это когда они прекращаются. Полная, абсолютная тишина. Как будто лес затаился и прислушивается к стуку твоего сердца.

Я почувствовал, как по спине побежали мурашки. — Это сказки, — выдавил я. — Бабушкины страшилки.

— Нет, — возразил Уилл без тени улыбки. — Это отчёты. Те, что не горят. Веков пять назад тут осели не люди, а… культисты. Они молились богам. Пытались достучаться до самого леса. Жгли костры не из дерева, из живых. Реки здесь текли не водой. И лес… он не просто стоял на этом. Он питался. Колонизаторы пытались выжечь его. Огнём, селитрой, магией, что была под рукой. Он не горел. А пожирал, вырастая снова. Плотнее. Темнее. Злее.

Во рту у меня появился вкус пепла и меди. Я сглотнул.

— В эпоху Великой Чистки… от леса хотели избавиться. Его жгли неделями. Пламя было видно за тридцать миль. А наутро… пепелище было зелёным. И на каждом обугленном пне сидели вороны. И молчали.

Уилл наконец повернулся ко мне, и на его лице играла та же неподходящая, лёгкая улыбка. — Вот где мы, Джонатан. И единственное правило здесь — не совершай ошибок. Лес их не прощает. Он их коллекционирует.

Я отшатнулся от окна, будто от раскалённой плиты. Лицо онемело. — Ты… ты серьёзно? Зачем ты тогда сюда рванул? Почему я здесь? Что за чертовщина?!

Уилл пожал плечами. Спокойствие его было леденящим.

— Мы уже в лесу. И мы оба ещё живы. Ты — несмотря на то, сколько времени провёл тут один. Я — после того, как должен был стать удобрением. Это означает одно из двух. Либо лес нас не замечает… либо мы — очень его интересуем.

Я замолчал. Взгляд снова прилип к окну, где тьма колыхала границу леса, словно чёрную плёнку. — Я не помню… — прошептал я, и голос сорвался на крик.

Уилл нахмурился. В его глазах исчезла насмешка, осталась лишь острая концентрация. Он сделал шаг вперёд, но я отпрянул. — Не подходи!

— Джонатан, — его голос стал мягким, но в нём чувствовалась стальная нить. — Ты не один. Я здесь. И мы это распутаем.

Я покачал головой. Дрожь шла изнутри, сотрясая всё тело. — Ты не понимаешь… Я не знаю, кто я. Я чувствую… что-то. Оно не снаружи. Оно внутри. И оно… шевелится.

Уилл снова шагнул вперёд, решительно. Положил руку мне на плечо. На этот раз я не отдернулся. Его прикосновение было твёрдым, реальным. Якорем в бушующем море собственного разума.

— Тогда расскажи. Каждую деталь. Сны. Видения. Всё. Может, в твоих обрывках будет утерянный смысл.

***

— Ааааа..!

Крик вырвался из меня с такой силой, что, казалось, сорвал горло. Я вскинулся, как на дыбе, лёгкие горели, выхватывая воздух из ледяной комнаты. Сердце колотилось так, будто пыталось выпрыгнуть через ребра. Предрассветный свет, грязный и косой, пробивался сквозь тюль, превращая знакомую хижину в набор искажённых, пульсирующих теней.

— Твою мать, Джонатан… — простонал Уилл, ворочаясь и натягивая одеяло на голову. Его голос был густым от сна и раздражения. — Если это извращенный способ будить меня, признаю — он гениален. На грани садизма.

Я сполз с кровати, подошёл к окну. За стеклом был всё тот же лес. Но он не был тем же. Деревья стояли в той же позиции, но их очертания плыли, словно они были частью кошмарного сна. Ветви казались пальцами, сжатыми в кулак. Я отшатнулся, спиной ударившись о стол. — Не сон… — прошипел я себе под нос, впиваясь ногтями в ладони. Боль была слабой, но реальной. Якорь. — Это не сон.

— Опять? — голос Уилла прозвучал прямо за спиной. Он уже стоял, заспанный, но собранный. В его тоне не было сочувствия — лишь лёгкая усталость и деловитость. — Ты как?

Я отвернулся, не в силах встретиться с его взглядом. Мой собственный взгляд метался по стенам, по полу, везде, только не на него. — Никак, — выдавил я, и голос мой был хриплым, чужим. — Это не «опять», Уилл. Это… продолжение. Оно не кончилось со сном. Оно тут. Со мной.

Уилл вздохнул. Я услышал, как он проводит рукой по лицу.

— Хорошо. Не цел. Но жив. И я жив. Что еще?

— Ты не понимаешь! — я сжал кулаки так, что костяшки затрещали. — Это не просто кошмар, Уилл. Это нечто большее. Я чувствую это. Я знаю это. Я чувствую, как оно приближается, как оно дышит мне в затылок.

— Ладно. Хватит ждать, пока оно само проявится. Если лес с тобой говорит, мы должны заставить его говорить яснее. И для этого нам нужно выйти. — Он улыбнулся. И в этой улыбке не было безумия. Была лишь холодная, неумолимая логика охотника, идущего по следу.