Все не так уж плохо

Глава четвёртая: Всё не так уж плохо

Я вырвался из сна с криком, сорвавшимся с губ в виде хрипа. Вскочил так резко, что мир на миг поплыл в сторону. Когти холода всё ещё впивались в кожу, эхо чужих слов — того ночного голоса — гудело в височных костях.

Тишина. Только она. И слабый, пыльный свет, режущийся сквозь тюль. Я был в хижине. Всё на своих местах.

— Всего лишь сон, плод воображения, — прошептал я, прижимая ладонь к груди, где сердце билось, как пойманная птица. Но ложь звучала в собственных ушах. Слишком отчётливым был холод. Слишком знакомым — голос. Слишком реальным оставался вкус страха на устах — медный, как кровь.

И тогда — шорох.

Не ветра, не зверя. Приглушённый, влажный звук шага по мху прямо за дверью. Кто-то подошёл и замер.

Ледяная игла пронзила позвоночник. Я застыл, слушая тиканье собственного сердца. Потом, движимый глухим инстинктом, схватил кочергу у камина. Железо было холодным и успокаивающе тяжёлым.

Дверь подалась беззвучно. На пороге, залитый утренним светом, стоял человек. Силуэт был знаком — тот самый, что должен был лежать в постели за моей спиной. Я обернулся. Постель была пуста. Заправлена с неестественной аккуратностью.

Я вгляделся. Это был он, но он не был им. Тот, ночной, с сияющими ранами и пустыми глазами, казался бледной тенью по сравнению с этим. Кожа — загорелая и живая, глаза — ясные, с искоркой в глубине. Он стоял, слегка склонив голову, и его молчание было не угрозой, а вопросом. И от этого было ещё страшнее.

— Ты... жив? — мой голос сорвался на полуслове.

Он усмехнулся. Улыбка не тронула глаз, но была живой, почти дружелюбной — и оттого чудовищно не к месту.

— А ты ожидал чего-то иного? — его голос был бархатным, глубоким, лишённым того леденящего шёпота из сна.

Я сжал кочергу, чувствуя, как её рукоять впивается в ладонь. Разум метался между сном и явью, отказываясь сшивать их в одно полотно. — Ты пришёл... забрать её? Мою душу?

Его смех прозвучал неожиданно громко и естественно, рассыпавшись по поляне, как скрипка в тишине склепа. — Забрать душу? Милосердные небеса, нет. Я всего лишь вышел поохотиться на завтрак. Тут совсем нечего есть.

— Завтрак? — я повторил, и мой голос прозвучал глупо даже в собственных ушах.

Он, всё так же улыбаясь, прошёл мимо меня в хижину. От него пахло хвоей, влажной землёй и чем-то ещё — чистым, холодным воздухом с вершин. Не было запаха тлена, крови, лунного сияния.

Я, как заворожённый, последовал за ним. Он направился к очагу, достал из мешка у своей поясницы тушку зайца и принялся ее свежевать. Движения его были уверенными и точными, словно он занимался этим каждый день. Ножик блестел в его руках, как серебряная рыбка.

— Присаживайся, — бросил он, не глядя. — Умираю с голоду. А умирать дважды — дурной тон.

Я опустился на стул, не выпуская кочерги. Он бросил на неё быстрый взгляд, но промолчал. Мясо зашипело на сковороде, и хижину заполнил густой, животный, невероятно земной запах жареного. Он разбивал кошмар, как молот — стекло. И от этого мир казался ещё более шатким. Всё происходящее просто абсурдно. Он, должно быть, сошёл с ума. Или это я сошёл с ума?

Что реально? Ночной призрак с сияющими ранами? Или этот румяный, деловитый человек, соливший мясо. Может быть, я всё же потерял рассудок? Или это всё сон.

— Ну что, — произнёс он, переворачивая кусок. — Ты и дальше будешь исполнять роль домашнего духа с кочергой?

Я медленно опустил железный прут на стол. Звук был глухим, окончательным. — Кто ты? — спросил я, и в голосе моём звучала не одна эта трещина, а целая сеть. — Что тебе нужно?

Он аккуратно поддел вилкой кусок, отправил в рот и прожевал. — Меня зовут Уилл, — сказал он на выдохе. — Уилл Сэмюэл. Как оказался здесь — память подводит. Последнее, что помню отчётливо... это предательство моих товарищей.

Он умолк, и его взгляд, устремлённый на меня, стал другим. Искра в глазах погасла, уступив место ровной, глубокой печали, за которой, однако, чувствовалась стальная пружина внимания.

— Предательство? — я повторил, и слово показалось мне чужим, выученным по книге.

Уилл отложил вилку, сложил руки на столе. Его пальцы были в шрамах, но сильными. — Разведка. Запретный лес. Мы наткнулись на старую сторожку. Решили заночевать. Я уснул... а проснулся от тишины. Половины отряда не было.

Он говорил ровно, без пафоса, но каждое слово ложилось на тишину хижины с весом камня.

***

Я вышел искать их. Нашёл неподалёку. Сидели у костра, разговаривали. Я уже хотел окликнуть этих остолопов... но их слова были быстрее. Они обсуждали, как лучше нас убить — меня и тех, кто остался верен.

Мои товарищи. Те, кто клялся в верности, с кем делили жизнь и смерть. Их слова, словно кинжалы, пронзили моё сердце. Я замер, не веря своим ушам. В их глазах не было ни капли раскаяния, лишь ледяная решимость.

Один из них, мой... старый друг, встал. Посмотрев мне в глаза. «Уилл, — произнёс он ледяным тоном, — ты всегда был сильным. Он сделал паузу, его глаза смотрели сквозь меня, в ту ночь. — Но пришло время доказать, что готов на всё ради империи. Начальство распорядилось избавиться от вас, вы узнали то, что знать не следовало».

Мир вокруг меня рухнул. Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Всё, во что верил, всё, ради чего жил, обратилось в прах. Я хотел закричать, броситься, но ноги не слушались. Вместо этого я стоял, глядя на них, не в силах поверить в происходящее.

Мир не рухнул. Он просто отслоился, как старая штукатурка, и показал гнилую стену.

Я спросил: «Почему?» Он пожал плечами. Я крикнул: «Почему вы это делаете?» Друг, который когда-то делил со мной последний ломоть хлеба, лишь усмехнулся. «Потому что так нужно, Уилл. Империя — организм. Иногда нужно отсечь конечность, чтобы не началось заражение. Ты должен понять, что иногда приходится принимать трудные решения ради общего блага». — Они говорили о великой цели, о необходимых жертвах. Как о поголовье скота.

Впервые в его голосе появилась тонкая, как лезвие, прожилка.

Я сказал, что не стану частью их уравнения. Но он лишь пожал плечами, словно это не имело значения. «Честь — удел слабых. Мы же сильные, должны быть готовы на всё ради великой цели. Ты всегда был сентиментален, Уилл. Сентиментальность — роскошь, которую мы не можем себе позволить».

Он поднял меч. И я... побежал. Не от страха. От омерзения. Чтобы не запачкать руки их кровью раньше времени.

Уилл замолчал, его взгляд вернулся в настоящее, к хижине, ко мне.

Я бежал сквозь ночь, не оглядываясь. Вскоре появилась граница запретного леса. Места, откуда не возвращаются. Это лес, о котором ходят самые жуткие слухи. С древних времён человек был чужд этим местам. Отправившись туда, пути назад может и не быть. Лишь с проводником можно попытать счастье, и то по самой окраине. Но у меня не было выбора.

Я бежал через густые заросли, перепрыгивал пни и деревья.

Они приближались. Нужно было укрыться, и как можно скорее. Мой взгляд упал на массивный каменный валун. Не теряя времени, цепляясь за лианы, я взобрался на его вершину. Кровь бурлила, разрывая сердце.

Они настигли меня у камня. Их тени плясали по земле, словно призраки. Была схватка. Я ранил двоих. А потом... выстрел.

Он коснулся груди, там, где под рубахой должна была быть рана.

Я упал на камень. Помню звёзды. И его слова: «Уилл, к чему всё это? Мы могли решить всё там, без этих детских игр». Его голос был холоден, как сталь: «Прощайте, мистер Сэмюэл». Он назвал меня по фамилии. Как в отчёте. Потом — тьма. А потом — здесь. Ты. И дикий голод.

***

Он снова взял вилку, доел остывающий кусок мяса. — Вот и вся история. Очнулся я тут. Ты храпел. Я выбрался, поймал зайца. Вернулся — а ты уже с кочергой и вопросами о душе.

Я смотрел на него, пытаясь совместить два образа: измождённого, умирающего на камне солдата и этого спокойного, почти безмятежного человека передо мной. Слишком быстро. Слишком... гладко. — Уилл... — начал я. — Это чудовищно. Я...

— Да, — перебил он просто. — Чудовищно. — Он откинулся на спинке стула, и на его лицо снова легла тень той странной, светлой улыбки. — Но, как видишь, я жив. Ты жив. У нас есть крыша и мясо. — Он развёл руками, охватывая хижину, лес, весь этот невозможный мир. — Всё не так уж плохо, не правда ли?

Его слова висели в воздухе, слишком лёгкие, слишком правильные. Они не закрывали рану от его рассказа, они просто аккуратно прикрывали её чистым платком, под которым что-то могло продолжать сочиться. И в его ясных, внимательных глазах я прочитал нечто, заставившее холодок снова пробежать по спине: не грусть, не ярость, а тихое, бездонное знание. Знание того, что «не так уж плохо» — это не оценка, а стартовая позиция. И что игра, из которой он сбежал, возможно, только начинается.