Глава 4

Я сделала шаг к нему. Он вжался в стену с такой силой, будто пытался просочиться сквозь камень. Цепи звякнули — жалобно и резко.

Моё сердце болезненно сжалось. Но я тут же мысленно дала себе пощёчину. Сейчас не время играть в добродетельную леди. Как бы сильно я ни хотела помочь, нужно смотреть правде в глаза: он видит во мне не спасительницу. Он видит своего палача, который вернулся за добавкой. И перешагнуть через этот страх щелчком пальцев не выйдет.

Я медленно опустилась на корточки, стараясь не делать резких движений, и рукой пододвинула корзинку к нему.

— Ешь, — сказала я. Голос прозвучал жёстко, но я постаралась сделать его максимально сухим и безэмоциональным.

Он не шелохнулся. Его красные глаза, расширенные от ужаса, были прикованы к моему лицу, отслеживая малейшее движение мимики. Он ждал подвоха. Ждал, что я пну корзинку в последний момент, или что хлеб отравлен, или что я рассмеюсь и ударю его хлыстом, как только он протянет руку.

— Я сказала, ешь, — повторила я чуть настойчивее. — У меня нет времени ждать, пока ты тут околеешь от голода.

Это сработало. Команда была понятной. Знакомой.

Он, не сводя с меня затравленного взгляда, дёргаными, рваными движениями выхватил кусок чёрствого хлеба. Его руки тряслись. Не просто дрожали — они ходили ходуном, как у человека в сильной лихорадке. Он впился зубами в сухарь, давясь, почти не жуя, всё так же не моргая и глядя на меня.

В видео по поп-психологии на Ютубе и в бесконечных спорах комментаторов под главами манхв я часто встречала термины вроде ПТСР или КПТСР. Но одно дело — читать о каких-то абстрактных пострадавших в интернете и совсем другое — видеть это вживую... Видеть, как живого человека крупно трясет просто от моего присутствия, от того, что я с ним в одной комнате... Это было действительно жутко.

В голове возникло естественное желание: просто улыбнуться. Сказать что-то ласковое. Снять с плеч шаль и укрыть его. Сказать, что всё будет хорошо.

Но мой внутренний голос тут же зашипел: «Не смей».

Представьте: вас похитил маньяк. Он мучает вас месяцами. Бьёт, унижает, держит в темноте. И вдруг он заходит в камеру, улыбается доброй улыбкой и ласково предлагает печеньку.

Что вы почувствуете? Облегчение?

Нет. Вы почувствуете запредельный ужас. Вы решите, что у него окончательно поехала крыша и сейчас начнется новая, изощрённая пытка игрой в «семью».

Я не могу быть с ним доброй прямо сейчас. Любая моя улыбка будет воспринята как оскал перед укусом. Я сделаю только хуже.

Впрочем... была ещё одна мысль.

Я должна сказать ему правду.

Прямо. В лоб. «Я — не она. Я заняла это тело. Я другой человек».

Да, звучит как бред сумасшедшего. Скорее всего, он мне не поверит. Но это единственный шанс заложить фундамент. Капля за каплей, день за днём, мои действия будут подтверждать этот бред.

А если он поверит и расскажет?

Я едва заметно усмехнулась. Кому? Крысам?

Если он пожалуется семье — они решат, что это очередная блажь сумасшедшей дочурки, которую она внушила своей игрушке. Если пожалуется Церкви... ну, я видела убранство нашего особняка. Мы явно не бедные. Святые отцы скорее закроют глаза на «одержимость» дочери могущественного аристократа ради щедрого пожертвования, чем станут портить отношения с нашей семьей из-за слов беглого раба.

Так что риски минимальны.

— ...Спасибо... хозяйка... — еле слышный, сиплый шёпот вырвал меня из раздумий.

Меня передёрнуло. Прозвучало это с такой обреченной покорностью, от которой повеяло очень специфическими вайбами. «Пятьдесят оттенков подвала», блин. Жуть какая.

Я открыла рот, чтобы начать свой безумный рассказ про попаданку, но тут же осеклась.

Я подняла глаза вверх, на квадрат света.

Матильда.

Она стояла там, наверху. И здесь, в каменном колодце, акустика была отличная. Она услышит каждое моё слово.

Матильда предана Ровенне. Она сама предложила мне «проведать собаку», считая это нормальным способом снять стресс. Если она узнает, что в теле её любимой хозяйки сидит самозванка... Вот тут я рискую получить нож в спину реально, а не фигурально. Служанка-фанатик страшнее любого злодея.

Придётся пока молчать. Здесь — не место.

Нужно вытащить его отсюда.

Я выпрямилась, одёргивая рукава. Лицо привычно окаменело, принимая выражение скучающего высокомерия.

— У меня нет настроения, — холодно бросила я, даже не глядя на него. — Ты скучный. А ещё здесь воняет сыростью и плесенью.

Он вжался в стену еще сильнее, видимо, ожидая удара за то, что посмел быть «скучным». Но я просто развернулась, подхватила тяжелые юбки и полезла вверх по стремянке, оставляя его в темноте, с сухарями и полным непониманием, почему его сегодня не били.

Выбравшись наружу, я вдохнула сырой воздух, пытаясь успокоить дыхание.

Матильда стояла там же, бесстрастная, как статуя.

— Вы быстро, миледи, — заметила она, забирая у меня фонарь. — Вам... не полегчало?

«Полегчало? — подумала я. — Меня сейчас стошнит от ненависти к этому миру».

— Нет, — я капризно поморщилась, отряхивая руки. — Там холодно. Грязно. И вообще... неудобно. У меня только ноги замёрзли.

Матильда молча кивнула и потянулась к крышке люка, чтобы закрыть «игрушку» обратно.

— Столько мороки, — продолжила я, будто рассуждая сама с собой. — Тащиться сюда по грязи, портить обувь, дышать этой пылью ради пары минут... Знаешь, что, Матильда? Это нерационально.

Служанка замерла с ключом в руке. На её лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах мелькнул вопрос.

— Что вы имеете в виду, миледи?

— Забирай его, — я кивнула на черный провал. — Тащи в особняк. В моё крыло.

Вот тут Матильда не сдержалась. Её брови поползли вверх, а рука с ключом замерла в воздухе.

— В особняк? В ваше крыло? — переспросила она, и в её голосе впервые прорезались нотки растерянности. — Но, миледи... Он грязный. От него пахнет. Его светлость... Если ваш отец узнает, что вы привели в дом... это...

— А кто сказал, что отец узнает? — я вздёрнула подбородок, изображая своё фирменное упрямство. — Моё крыло — моя территория. Я хочу, чтобы он был под рукой. Мне лень ходить через весь двор по такой погоде, когда у меня портится настроение.

Матильда смотрела на меня, пытаясь найти логику в моих словах. С одной стороны — это каприз хозяйки, который надо выполнять. С другой — это нарушение всех мыслимых границ.

— Но как мы его поведем? — наконец спросила она тихо. — Днём? Через двор? Садовники, конюхи... все увидят. Пойдут ненужные разговоры о вашем... увлечении.

Я огляделась. И правда.

Даже если не брать в расчет его специфическую внешность (хотя я готова спорить, что красные глаза привлекут внимание), сам вид оборванца в цепях, которого ведут в спальню к госпоже, вызовет у слуг вопросы. А мне лишние сплетни ни к чему.

Мой взгляд упал на кучу старых мешков из грубой ткани и какую-то ветошь, сваленную в углу сарая.

— А мы не дадим им повода для разговоров, — сказала я. — Возьми вон ту мешковину. Сооруди из неё что-то вроде плаща с капюшоном.

Матильда проследила за моим взглядом.

— Замотать его, миледи? — уточнила она с сомнением.

— Именно. Накрой с головой. Так, чтобы ни лица, ни этих приметных волос не было видно.

Матильда скептически посмотрела на грязную ткань, потом на черный провал люка.

— Он может быть слаб, миледи. Я не уверена, что он сможет идти сам.

— Значит, поддержишь его, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но постарайся сделать это незаметно. Если мы потащим его волоком или на руках, это вызовет гораздо больше вопросов, чем просто странная фигура в плаще. Пусть перебирает ногами, насколько сможет.

Матильда поджала губы. Она понимала, что спорить бесполезно, а план, хоть и выглядел дико, был единственным рабочим вариантом.

— Я поняла, миледи. Я всё сделаю.

— Хорошо, — я поправила складки платья, принимая привычный холодный вид. — Выводи его. Я подожду здесь.

Выбирались они долго и мучительно.

Я слышала тяжелое, сбивчивое дыхание, шорох одежды и глухой звон цепей, ударяющихся о деревянные ступени.

— Осторожнее, — глухо скомандовала Матильда снизу. — Ногу сюда. Да, вот так. Держись за край.

Наконец, из чёрного провала люка показались бледные, дрожащие пальцы, вцепившиеся в землю. Матильда подтолкнула его, и он, скрючившись, вывалился на земляной пол сарая.

При тусклом свете дня, который просачивался сквозь щели в стенах и открытую дверь, он выглядел ещё хуже, чем в темноте.

Грязь, смешанная с соломой, въелась в его кожу. Лохмотья рубашки висели на острых плечах лоскутами.

Но самым жутким зрелищем была его спина. Это было сплошное, страшное месивом.

Старые, побелевшие шрамы перекрывались новыми — воспалёнными, багровыми полосами, оставленными совсем недавно. В некоторых местах сукровица присохла к рубашке, и каждое движение, должно быть, причиняло ему адскую боль.

«Это я сделала, — пронеслось в голове. — Точнее, не я, но эти руки».

Одно дело — помнить кошмарный образ из чужой головы. И совсем другое — видеть это вживую, в полуметре от себя. Ободранная кожа, засохшая кровь, грязь... Выглядело это так реалистично, что меня затошнило, а колени вдруг стали ватными.

Я почувствовала взгляд.

Матильда смотрела на меня в упор. Её лицо оставалось каменным, но в глазах мелькнуло что-то... странное. Подозрение? Недоумение? Она явно заметила, что меня мутит от вида собственных «художеств», и это, похоже, никак не вязалось с образом хозяйки, которая обычно наслаждалась результатом.

Я тут же заставила себя выпрямиться, проглотила ком в горле и нацепила обратно выражение брезгливого равнодушия. Главное — не подавать виду.

— Накрой его, — коротко бросила я, отворачиваясь к выходу, чтобы скрыть, что голос все еще немного срывается. — Не будем терять времени.

Матильда молча кивнула, взяла самый большой кусок грубой мешковины и накинула его на плечи и голову парня, сооружая что-то вроде капюшона монаха-отшельника. Он не сопротивлялся. Он просто стоял, опустив голову, и мелко дрожал.

Мы вышли под моросящий дождь.

Он шёл с трудом, хромая на левую ногу. Матильда поддерживала его под локоть — жёстко, без церемоний, но достаточно надежно, чтобы он не рухнул в первую же лужу. Я шла впереди.

Мы уже почти добрались до угла главного здания, когда случилось то, чего я опасалась.

Из-за постриженных кустов, насвистывая какую-то мелодию, вырулил садовник с граблями наперевес.

Он замер, увидев нашу процессию. Грабли звякнули о дорожку.

Его глаза округлились. Он переводил ошарашенный взгляд с меня (в бархатном платье без корсета) на строгую Матильду и, наконец, на странную фигуру, замотанную в грязные тряпки, которая едва переставляла ноги. Под мешковиной предательски звякнула цепь.

На лице садовника застыло выражение глупого, но опасного любопытства. Он явно уже прикидывал, с кем из слуг поделиться этой сплетней за ужином.

Мы остановились.

Внутри всё похолодело. Если он сейчас побежит рассказывать, что «хозяйка притащила кого-то в дом»...

Решив, что лучшая защита это нападение, я медленно, очень медленно повернула голову к нему. На губах сама собой растянулась та самая улыбка — широкая, хищная, совершенно безумная.

— Что такое? — протянула я ласковым, медовым голосом, от которого даже у меня самой мурашки пошли. — Ты так пристально смотришь. Тебе интересно?

Садовник побледнел и втянул голову в плечи, крепче вцепившись в черенок грабель, будто это был его единственный щит.

— Н-нет... то есть... миледи, я просто...

— О, не стесняйся, — я сделала шаг к нему, продолжая улыбаться. — Раз уж тебе так любопытно, чем мы тут занимаемся... Не желаешь присоединиться? У меня как раз есть свободное место. Мы всегда рады... добровольцам.

Я многозначительно кивнула в сторону закутанного в мешковину парня. Тот пошатнулся, и кандалы снова лязгнули — громко и зловеще.

Эффект превзошел все ожидания.

Садовник издал сдавленный писк. Грабли выпали из его рук.

— Простите! Простите, миледи! Я ничего не видел! Я вообще-то слеп на оба глаза! Я ухожу! Умоляю, не надо! — затараторил он, пятясь назад так быстро, что едва не запутался в собственных ногах.

— Ты не хочешь? Почему? Какая жалость... — разочарованно вздохнула я. — Что ж, тогда иди. Я тебя отпускаю. Пока что.

Я лениво махнула рукой: "Кыш".

Мужик развернулся и припустил прочь с такой скоростью, будто за ним гналась стая волков. Через секунду он исчез за живой изгородью, только ветки хрустнули.

Я выдохнула и сдула прядь волос с лица. Улыбка сползла сама собой.

«Господи, какой цирк», — подумала я устало. Но это работало. В этом мире моя дурная слава была единственной надежной защитой от лишних вопросов.

Вскоре мы добрались до чёрного входа. Подъём по винтовой лестнице дался нам тяжело. Точнее, тяжело было ему.

Я шла следом и видела, как дрожат его ноги, как он цепляется грязными, сбитыми пальцами за перила, подтягивая своё тело на каждую ступеньку. Пару раз он оступался, и я дергалась, готовая подхватить, но Матильда грубовато, но эффективно удерживала его от падения.

 «Только не умри тут, — мысленно заклинала я. — Держись, пацан!».

Когда мы выбрались в коридор, я выглянула за угол. Пусто. Но тащить парня, который едва переставляет ноги и выглядит как ходячий мертвец, через половину особняка к моим покоям — это была задачка со звёздочкой.

— Миледи, — шепнула Матильда, когда мы добрались до хозяйственной ниши, где стояли корзины для стирки. — Дальше по коридору часто ходят горничные. Если они увидят это...

Она выразительно посмотрела на наше чудо, замотанное в мешковину.

Я перевела взгляд на большую плетеную тележку на колесах, в которую, по всей видимости, обычно сваливали грязное постельное белье.

Выбора не было.

— Лезь, — скомандовала я, кивнув на корзину.

Он послушно перешагнул через бортик и свернулся на дне, подтянув колени к груди. Матильда набросила сверху пару простыней для маскировки.

У меня по спине пробежал холодок.

«Боже, — подумала я, глядя на этот сверток. — Я только что засунула возможного бастарда императора или будущего великого мага в корзину для грязных трусов. Если он реально мгг и когда-нибудь вернет себе память и статус... он мне эту поездку в тележке точно припомнит. "Помнишь, как ты везла меня в вонючих тряпках, женщина? Голову с плеч!"»

— Поехали, — выдохнула я.

Мы покатили тележку вперед. К счастью, нам встретилась только одна заспанная горничная, которая при виде меня шарахнулась к стене, низко поклонилась и даже глаз не смела поднять, не то, что разглядывать, что мы там везём.

Когда мы добрались до моих покоев и Матильда закрыла дверь на замок, я, наконец, смогла нормально вдохнуть.

— Вылезай, — бросила я в сторону тележки.

Полотенца зашевелились. Он выбрался, неловко перевалившись через край, и замер посреди роскошной комнаты.

Контраст был дикий. Золочёная мебель, тяжёлые портьеры, изящные вазы — и этот грязный, дрожащий комок с окровавленной спиной.

С его одежды на холодную узорчатую плитку пола капала грязная вода. Он съежился, заметив это, явно ожидая крика за испорченный интерьер.

— Миледи, — голос Матильды был деловитым и совершенно равнодушным. — Что прикажете с ним делать? Запереть в кладовой? Мне принести цепь?

У меня сжались кулаки. Цепь. Ага, щас.

— Нет, — отрезала я. — Хочу держать его под рукой, так что пусть будет здесь. И никаких цепей. Он едва на ногах стоит, куда он убежит? И сходи на кухню, принеси ему еды.

Матильда удивленно приподняла бровь.

— Вы не давали ему те сухари и яблоки?

— Этого мало, — я потерла переносицу. — Принеси бульон.

— Бульон? С мясом?

— Нет! — резко ответила я.

В голове всплыли обрывки каких-то статей. Если человека, который долго голодал, резко накормить жирным и сытным в больших количествах, он может просто умереть. Организм не выдержит.

Это была бы самая злая ирония судьбы: он пережил пытки и холодный подвал, а я сейчас своими руками убью его тарелкой жаркого. Убить добротой быстрее, чем Ровенна убивала жестокостью.

— Никакого мяса и жира, — сказала я уже спокойнее. — Просто пустой овощной отвар. И кружку.

Матильда лишь коротко кивнула. Её лицо осталось непроницаемым — ни осуждения, ни одобрения, только профессиональная готовность выполнить приказ, каким бы странным он ни был. Она не стала спорить.

— Поняла. Будет сделано.

— И нагрей воды, — добавила я. — Подготовь где-нибудь ванну. Его нужно отмыть. В таком виде я его здесь не оставлю.

Матильда бросила взгляд на грязную лужу, расплывающуюся вокруг ног нашего гостя, и снова кивнула.

— Я пойду на кухню сама, чтобы не привлекать лишнего внимания слуг к «странному меню», — решила она. — Вы... справитесь здесь одна?

Я посмотрела на дрожащую фигуру посреди комнаты.

— Иди.

Дверь за Матильдой закрылась. Щелкнул замок.

Тишина навалилась мгновенно, плотная и давящая.

Мы остались одни.

Он стоял там же, куда выбрался из корзины — посередине комнаты, сгорбившись, глядя себе под ноги. Он казался инородным предметом, ошибкой в этих роскошных интерьерах. Мелкая дрожь сотрясала его тело, заставляя цепи тихо позвякивать.

Матильда ушла — свидетель исчез. Теперь, по его логике, хозяйка должна была начать «развлекаться».

Я опустилась в кресло и тяжело вздохнула.

Тянуть было нельзя. Если я продолжу молчать, его удар хватит от напряжения. А притворяться Ровенной я больше не могла — ни физически, ни морально. Мой лимит жестокости был исчерпан на годы вперед одним только видом его спины.

— Эй, — позвала я негромко. — Посмотри на меня.