Глава 3

Я неслась по коридорам, не разбирая дороги. Перед глазами всё ещё стояло лицо отца — холодное, равнодушное, как у манекена. А в ушах звенело брезгливое «у меня пропал аппетит».

Я влетела в свои покои и захлопнула дверь, привалившись к ней спиной.

Всё. Я в домике.

Здесь пахло старым деревом и парфюмом, а главное — здесь не было никого, кто смотрел бы на меня как на досадную ошибку мироздания.

Я сползла по двери на пол, обхватив коленки руками. Дыхание потихоньку выравнивалось, но руки всё ещё мелко тряслись.

«Да что со мной не так? — зло подумала я, глядя на дрожащие пальцы. — Почему меня так колбасит?»

Меня ведь не ударили. Отец не приказал страже выпороть меня или бросить в темницу, как это часто бывает в манхвах, где злодейка стала таковой из-за многолетнего насилия и издевательств. Но, похоже, это ледяное, абсолютное отвержение ранило Ровенну ещё больше.

Дверь деликатно, но настойчиво толкнула меня в спину.

Я отстранилась, пропуская внутрь Матильду.

Служанка выглядела встревоженной. Её строгий чепец слегка сбился, а руки нервно теребили передник. Она явно не знала, чего ждать после такого провального обеда: крушения мебели или полной апатии.

— Миледи... — начала она осторожно. — Как вы? Принести вам успокаивающий настой? Или, может быть, вина?

От слова «вино» меня замутило. Местный алкоголь наверняка крепкий и кислый. Сейчас бы баночку ледяной колы или на худой конец безалкогольного пива, чтобы просто смыть вкус этого ужасного обеда, но здесь таким и не пахнет. А напиваться в незнакомом мире — последнее дело.

— Нет, — я мотнула головой. — Ничего не надо. Я просто... посижу здесь.

Матильда потопталась на месте. Видимо, ей было искренне жаль свою непутёвую хозяйку. Ну или она просто боялась, что моя тишина — это затишье перед бурей.

Внезапно её лицо просветлело, будто она вспомнила о беспроигрышном варианте.

— Миледи, — вкрадчиво произнесла она. — Вы так расстроены... Может быть, сходим к вашей собаке? Прогулка по свежему воздуху и игра с питомцем всегда поднимали вам настроение.

Я подняла голову.

Собака?

У Ровенны есть собака?

В моей душе, измученной семейными драмами и голодом, зажёгся робкий огонёк надежды. Животные — это единственное, что может спасти мою психику прямо сейчас.

— Думаешь... стоит сходить? — переспросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул от радости.

Блин. Я забыла, что у лица Ровенны нет функции «доброжелательная улыбка», поэтому прямо сейчас я транслировала бедной Матильде «убийственную ухмылку со снисходительным взглядом».

— Вы же знаете, он всегда вам рад, — нервно улыбнулась Матильда, пятясь на пару шагов назад. — Ждёт не дождётся. Я сейчас всё подготовлю.

Она метнулась к шкафчику в углу и достала грубую плетёную корзину.

Я наблюдала за ней, а в голове уже строились теории.

Какая собака может быть у главной злодейки? Йорк с бантиком? Вряд ли, слишком ванильно. Скорее всего, это что-то статусное. Доберман? Ротвейлер? Огромный ирландский волкодав?

А может, учитывая жанр, это какой-нибудь магический зверь? Древний волк-призрак?

Я представила, как зарываюсь лицом в густую шерсть огромного пса, и мне стало чуточку легче.

Тем временем Матильда собирала «гостинец».

Она положила в корзину... половину буханки черствого хлеба. Флягу с водой. И пару каких-то сморщенных яблок.

Я моргнула.

Хлеб?

Собакам вообще можно столько хлеба? Это же вредно для собачьего желудка. Или... у Ровенны кончились деньги на мясо для питомца? А может, это магический пес, который питается энергией, а хлеб — так, игрушка?

Впрочем, я решила не задавать лишних вопросов, чтобы не выдать себя.

— Пойдемте, миледи, — Матильда взяла корзину и направилась к двери для прислуги.

Я молча встала и пошла за ней. Если собака ест яблоки — значит, ест яблоки. В конце концов, я тут и не такое видела.

Мы спускались по узкой винтовой лестнице, петляя по переходам, которыми пользовались слуги. Выход вел на задний двор.

Здесь было ещё мрачнее, чем в парадном парке. Хозяйственные постройки, поленницы дров, запах сырой земли и мокрого дерева. Дождь усилился, мгновенно пропитав мою обувь влагой, но мне было всё равно.

Матильда уверенно вела меня вглубь двора, к покосившемуся деревянному сараю, который стоял на отшибе. С виду — обычная халупа для хранения садового инвентаря.

Мы зашли внутрь. Пахло пылью и сухой травой. У стены стояли грабли, старые ящики и ржавые вёдра с водой. Матильда поставила корзину на пол и с кряхтением начала отодвигать тяжёлые вёдра в сторону.

Под ними, прямо в земляном полу, обнаружилась массивная деревянная крышка люка, с внушительным замком.

Стоп, замок?

На собачьей будке в подвале?

«Окей, — подумала я, нервно сглотнув. — Значит, пёс агрессивный. Или бешеный. Или это какой-то редкий монстр, которого Ровенна прячет от отца, чтобы тот не сдал его на опыты или не усыпил».

Матильда достала из кармана передника тяжёлый ключ. Скрежет металла в замке прозвучал в тишине пугающе громко. Она откинула крышку люка.

Из чёрного квадратного провала пахнуло сыростью, холодной землей и чем-то ещё... чем-то жилым, но очень тоскливым.

Вниз ничего не вело. Просто темная яма.

Матильда подошла к стене сарая и, натужно кряхтя, сняла с крюков тяжёлую деревянную лестницу, подтащила её к краю люка и с грохотом опустила вниз.

— Я подожду здесь, — привычно сказала Матильда, протягивая мне корзину и небольшой фонарь со свечой внутри.

Я взяла корзину. Рука дрогнула.

Ситуация выглядела... сюрреалистично. Любимый питомец в сырой яме, без света, без возможности выйти?

На секунду мне стало не по себе. Вдруг это ловушка? Вдруг Матильда поняла, что я ненастоящая Ровенна, и этот подвал предназначен для меня?

Я спущусь, а она сейчас заберёт лестницу и с криком «Сдохни, самозванка!» уйдёт в закат.

Я замерла на краю люка, вглядываясь в чернильную тьму.

Мне, Софье, было страшно. Нормальный инстинкт самосохранения орал: «Не лезь в подвал в чужом мире! Ты что, ужастиков не смотрела?! Там тебя никто не услышит!»

Но тело...

Тело среагировало странно.

Вместо желания убежать, у меня внутри вдруг разлилось томительное, тянущее чувство. Любопытство? Предвкушение? Это было похоже на притяжение магнита. Ноги сами хотели идти вниз. Там, в этой темноте, было что-то, что принадлежало мне. Полностью, безраздельно.

Любопытство и иррациональная тяга оказались сильнее здравого смысла.

— Жди здесь, — бросила я, подбирая подол намокшего бархатного платья, и поставила ногу на первую перекладину лестницы.

Ступени были скользкими и крутыми. Я спускалась медленно, вцепившись левой рукой в перекладину лестницы так, что побелели костяшки. Корзинка болталась на сгибе правого локтя, больно врезаясь в руку, а ладонью той же руки я судорожно сжимала фонарь, стараясь не выронить его в чёрную пустоту.

Запах сырости усилился. К нему примешивался другой запах — немытого тела, старых тряпок и густой, тяжёлой безысходности.

«Странно, — подумала я, нащупывая ногой очередную перекладину. — Собакой совсем не пахнет. Даже мокрой шерстью».

Я ступила на земляной пол.

В дальнем углу, за кучей гнилой соломы, что-то зашевелилось. Раздался звон цепи. Металлический, тяжёлый, лязгающий звук, от которого у меня мороз по коже продрал.

Я сделала шаг вперед, ожидая увидеть огромного зверя, и подняла фонарь повыше.

Свет выхватил из темноты фигуру.

В углу, вжавшись в каменную кладку стены, сидел человек.

Худой, грязный юноша в лохмотьях, которые когда-то, возможно, были одеждой.

Он вскинул голову на свет, щурясь от боли.

Спутанные, грязные космы, свисающие на лицо, были не чёрными и не русыми. Даже под слоем грязи было видно, что они... розовые. Нежно-розового, пудрового оттенка, какой бывает у сахарной ваты или волос k-pop айдолов. Хотя сейчас они выглядели так, будто эту розовую зефирку с пристрастием изваляли в грязной луже.

— Твою ж... — выдохнула я, чувствуя, как холодеют руки.

Браво, Софья. Просто браво. Садись, двойка по предмету «Штампы романтического фэнтези».

Как я могла быть такой глупой? Как я могла забыть про этот железобетонный, прописной закон жанра?!

Если в манхве злодейка говорит «пойду покормлю своего пса», она никогда, слышите, никогда не имеет в виду четвероногого друга.

«Безумный пёс», «Цепной пес Империи», «Верный пёс герцогини» — в этом контексте это всегда метафора.

Это всегда человек.

Пока я переваривала эту мысль, парень перестал щуриться от света фонаря и, наконец, посмотрел на меня прямо.

Меня передернуло.

Его глаза были красными.

В книжках любят писать про «сияющие рубины», но в жизни, в полумраке сырого подвала, это выглядело жутко. Не красиво, а болезненно. Словно у него произошло тотальное кровоизлияние, и радужка слилась со зрачком в одно кровавое месиво. Или будто передо мной вампир в последней стадии жажды крови из какой-нибудь мрачной дорамы.

Наши взгляды встретились. В его глазах плескался липкий, животный ужас загнанного зверя, который ждет удара, но не может убежать.

И этот взгляд сработал как спусковой крючок.

Голову пронзило острой вспышкой боли, и меня утянуло в воспоминание.

Этот же подвал. Но запах сырости перекрывается тяжёлым, густым запахом свежей крови. Я стою над ним, тяжело дыша, словно после марафона. Мои руки в дорогих кружевных перчатках сжимают окровавленный хлыст. На полу — капли. Много капель.

Меня трясет. Это не просто злость, это агония разбитой души, переходящая в безумие.

— Тварь... Какая же мелкая, ничтожная тварь! — я не говорю, я выплевываю эти слова вместе со слюной.

В голове пульсирует картина сегодняшнего приема. Я всего лишь хотела указать этой выскочке на её место. Она пролила соус, испачкала скатерть. Я сделала замечание — громко, чётко, чтобы все наконец увидели её плебейское нутро.

Но вместо того, чтобы устыдиться и осознать своё место, её глаза наполнились слезами. И тут же вмешался он. Герцог Клевленд. Он закрыл её собой.

— Я ненавижу их! Ненавижу! — я замахиваюсь и наношу удар. Хлыст со свистом рассекает кожу на плече раба. Ткань лопается, брызжет кровь.

— Почему?! — ору я, нанося новый удар. — Почему Клевленд подал ей платок?! Почему он посмотрел на меня так, будто это я — грязь?! Я герцогиня! У меня идеальные манеры, идеальное лицо, идеальная родословная!

Ещё удар. Раб стонет, но не смеет увернуться.

— Почему ей всё прощают? — мой голос срывается на визг, я бью снова и снова, превращая его спину в месиво. — Стоило ей пустить слезу, и они растаяли! А я... Я должна держать лицо, должна быть безупречной, но стоит мне оступиться — и я монстр! Почему никто не защищает меня?!

Я вымещаю на этом беззащитном парне своё бессилие. Я уродую его плоть, пытаясь заглушить ту невыносимую боль внутри, которая вопит, что, сколько бы золота и титулов у меня ни было, меня никто никогда не выберет. Они всегда выберут её. Улыбчивую, глупую, милую. А меня оставят одну.

Меня вышвырнуло в реальность.

К горлу подкатил горячий, кислый ком. Я отшатнулась, едва успев прижать ладонь ко рту, чтобы меня не вырвало прямо там.

Меня разрывало пополам от противоречивых чувств.

С одной стороны — леденящий, животный ужас и омерзение к той, в чьем теле я оказалась. Крови было много. Жестокости было много. Это было не наказание, это было кровавое месиво. Ровенна не могла справиться с теми, кто был сильнее, поэтому она спускалась в этот подвал и кромсала того, кто не мог защитить себя. Это же просто дно.

С другой... сквозь эту тошноту просачивалось эхо её боли. Я физически ощущала, как Ровенну разрывало изнутри. Она искренне не понимала, что с ней не так. Почему ничем непримечательная девушка может позволить себе ошибаться, потому что она и так будет купаться во всеобщем обожании, а Ровенне нужно контролировать каждое слово, каждый шаг, сдерживать любые свои порывы, чтобы на неё не посмотрели как на безумного монстра? Она сходила с ума от несправедливости, от невозможности получить ту теплоту, которая другим доставалась даром. И этот кровавый срыв был её кривым, чудовищным способом прокричать в пустоту: «Мне тоже больно!».

И именно после этого воспоминания, от которого хотелось пойти в душ и тереть кожу мочалкой до красноты, моим первым порывом было — прекратить это немедленно.

Внутри всё вопило: «Спасай! Останови это безумие!»

Я хотела кинуться к нему, найти ключи, сбить эти чертовы кандалы, дать денег и сказать: «Беги, парень, ты свободен, прости за всё».

Но я застыла на месте.

Мой взгляд скользил по его фигуре.

Розовые волосы. Красные глаза. Трагичная судьба.

Здесь, в законах манхвы, такая кричащая внешность — это не рандом. Массовке такие дизайны не рисуют.

Это сто процентов мгг или, ещё хуже, антагонист. Потерянный бастард императора? Последний выживший из клана магов? Проклятый герцог Севера, потерявший память? Да нет, для северного герцога он волосами не вышел. Кем бы он ни был, важно одно — это важный персонаж, и сейчас он сидит в моём подвале на цепи.

Мой внутренний «аналитик сюжетов» ударил по тормозам.

Стоп. Нельзя.

Если я сейчас просто вышвырну его на улицу с мешочком золота — что будет?

В реальной жизни он бы умер в первой же канаве. Но мы в манхве. А в манхвах такие красивые и трагичные мальчики не умирают так просто.

Они выживают. Они попадают на самое дно, проходят через ад трущоб, озлобляются, вступают в какую-нибудь теневую гильдию, быстро качаются до сотого уровня и возвращаются.

Зачем? Чтобы отомстить той, кто мучила их в подвале. За шрамы, за голод, за унижение.

«Ладно, — лихорадочно думала я. — Какой тогда план Б? Оставить его здесь, но изменить отношение? Отмыть, вылечить, откормить, дать образование, а потом, когда он встанет на ноги, дать вольную?»

Звучит гуманно? Да.

Но я читала слишком много тайтлов с тегом «одержимость» и «токсичные отношения».

Сколько героинь попадались на эту удочку! Они становились для несчастного раба всем миром, спасительницей, центром его жизни. Они видели, как он привязывается, но игнорировали это или считали эту привязанность «нездоровой», «неправильной». И из лучших побуждений решали грубо оборвать эту связь.

«Ты здоров, ты свободен, прощай. Я не хочу тебя держать».

И что происходило?

Для него это было предательство страшнее пыток. Его сначала приручили, а потом выкинули как надоевшую игрушку.

Итог всегда один: он вернётся как вестник апокалипсиса, обратит вековое родовое гнездо в груду дымящихся камней и, глядя на меня своими жуткими глазами, усмехнётся: «Ты хотела от меня избавиться? Фигушки».

Расклад такой:

Выгнать сейчас — вернётся мстить за жестокость.

Выгнать потом — вернётся мстить за то, что бросила.

Понадёжнее запереть его здесь или убить — моя психика потом не выдержит мук совести.

У меня не осталось хороших ходов.

Я смотрела на эти затравленные алые глаза и понимала: я влипла. Окончательно и бесповоротно.

Я не могу просто «сделать доброе дело» и уйти в закат. Мне придётся взять на себя полную ответственность за этого человека.

Звучит сюрреалистично, но мой многолетний опыт чтения подсказывает пугающую истину: вот это грязное, дрожащее, розоволосое несчастье — скорее всего, мой будущий муж. Или, как минимум, тот единственный персонаж, с которым наши судьбы теперь сплетены морским узлом, и разрубить его без кровопролития уже не получится.