Глава 2

Перед тем как выйти в коридор, я решила, что риск подхватить воспаление лёгких, шлёпая босиком по камню, мне ни к чему. Я нырнула обратно в гардеробную.

Среди бесконечных рядов неудобной обуви мне удалось отыскать пару бархатных мюли на причудливой формы каблучке. Не сказать, что это были мои любимые мягкие тапочки-зайцы, и ортопедической стелькой там даже не пахло, но, по крайней мере, пальцы перестали синеть.

Выйдя из комнаты, я почувствовала себя так, будто вышла на сцену огромного театра без сценария, нормальной одежды и малейшего понимания своей роли. Вокруг было тихо, дорого и враждебно.

Я шла по бесконечным коридорам, кутаясь в своё тёмно-синее бархатное платье. Ткань была плотной, тяжелой, закрывала меня от ключиц до пят, а широкие рукава скрывали руки почти полностью. Честно слово, в моем мире такой наряд назывался бы «секси-бархат» и в нём можно было бы смело идти на какую-нибудь пафосную вечеринку в стиле нуар.

Здесь же реакция окружающих была такой, будто я вышла прогуляться в кружевных стрингах и шапочке из фольги.

Навстречу попался лакей, несущий стопку полотенец. Увидев меня, он не просто побледнел. Он вжался в стену с такой силой, будто пытался с ней слиться, и уставился на узор обоев с таким отчаянным интересом, словно пытался разгадать там тайный код мироздания. Его уши предательски пылали.

— М-миледи... — пискнул он куда-то в пустоту.

Я прошла мимо, гордо вскинув голову, хотя внутри всё сжималось от неловкости.

«Ну да, смотри на стену, дружок, — подумала я. — А то вдруг увидишь щиколотку и ослепнешь от разврата».

Следующими жертвами моего эпатажного дефиле стали две служанки. Заметив меня, они синхронно замерли, как пойманные с поличным воришки. Их взгляды заметались: смотреть на меня — неприлично (я же «голая»!), не смотреть — опасно (вдруг госпожа решит, что её игнорируют?). В итоге они просто уткнулись взглядами в пол, приседая в глубоком реверансе. Я слышала, как они затаили дыхание, боясь пошевелиться, пока шлейф моего платья не скрылся за поворотом.

Для местного общества, застрявшего где-то между средневековьем и викторианской моралью, отсутствие костяной клетки на рёбрах — это вопрос не комфорта, а нравственного падения. Неважно, что ткани на мне больше, чем на парашюте. Если талия не стянута в узел — значит, я вышла в чем мать родила.

— Ничего вы не понимаете в бодипозитиве и оверсайзе, — фыркнула я себе под нос, заворачивая за угол.

Ноги сами несли меня куда-то вглубь поместья. Та самая «мышечная память» работала безотказно: я совершенно не знала план здания, но моё тело уверенно выбирало повороты, будто на автопилоте.

В какой-то момент я свернула в более тихий, тупиковый коридор. Здесь было меньше позолоты и пафоса, зато пол блестел так, что в него можно было смотреться. Слуги, видимо, драили этот закуток с удвоенным усердием, зная, что леди часто здесь бывает, и лучше бы здесь не было ни пылинки.

В конце коридора обнаружился красивый эркер. Огромное панорамное окно выходило во внутренний дворик, густо заросший темным плющом.

На широком мраморном подоконнике лежала пара подушек — единственное пятно уюта в этом каменном царстве.

Я подошла ближе, села на подоконник, подтянув колени к груди (платье позволяло, хвала оверсайзу!), и прижалась лбом к холодному стеклу.

И я провалилась.

Стены этого закутка словно впитали в себя тысячи часов чужого молчания.

Я вдруг четко ощутила, что сижу здесь не в первый раз. Смутные, липкие образы без дат и возраста. Только бесконечное ожидание и желание исчезнуть. Здесь Ровенна пряталась. Не от монстров, а от звонкой, невыносимой тишины остального дома. Она приходила сюда, когда внутри становилось так пусто, что казалось — если она закричит, её голос просто растворится в воздухе, не достигнув ничьих ушей.

Это чувство давило на плечи, сжимало горло. Ей было здесь холодно, но в остальных комнатах было ещё холоднее.

А я...

Я смотрела на серый, унылый дождь за стеклом, на мокрые листья плюща, и внутри меня всё это смешивалось в странный коктейль. Эхо чужой беспросветной тоски, пропитавшей эти стены, накладывалось на мои собственные ощущения — уют, эстетическое наслаждение моментом, чувство безопасности от того, что здесь меня никто не трогает.

Для меня это выглядело как кадр из атмосферного старого фильма или картинка с Пинтереста с подписью «dark academia vibe». Сидишь в тепле, в замке, дождь барабанит... Красота.

Я словила «уютную депрессию». Мне было грустно, но это была такая красивая, кинематографичная грусть, которую приятно смаковать под грустную музыку в наушниках. Жаль, наушников нет.

— Миледи!

Я вздрогнула и обернулась. Моё «лицо убийцы» рефлекторно встало на место, хотя внутри я всё еще ловила вайбы меланхолии.

В начале коридора стояла Матильда. Она выглядела слегка запыхавшейся.

— Вот вы где! — выдохнула она, стараясь говорить спокойно, но я чувствовала, как она напряжена. — Его светлость и молодой господин Рейнард уже спустились в Малую столовую. Обед подан.

Обед.

Желудок предательски заурчал, напоминая, что пресная телятина была давно и неправда.

— Иду, — я сползла с подоконника, поправив сбившийся подол.

Матильда окинула меня быстрым, паническим взглядом. Её глаза задержались на моей талии, где свободно струился бархат.

— Миледи... вы... вы не переоделись.

— Я знаю, — буркнула я, направляясь к выходу.

— Но... вы не можете спуститься к обеду в этом. Это же... его светлость будет в гневе.

— Матильда, — я остановилась и посмотрела на неё максимально серьезно. — Если я сейчас надену корсет, то еда в меня просто не поместится. А если поместится, то ненадолго. Ты хочешь потом оттирать фамильную скатерть от последствий моего несварения?

Матильда побледнела. Перспектива испорченного обеда (и скандала) явно пугала её больше, чем нарушение дресс-кода.

— Нет, миледи. Но... они скажут, что вы снова... не в себе.

— Пусть говорят, — я пожала плечами. — Я слишком голодна, чтобы жертвовать своим пищеварением ради условностей. Веди.

Мы пошли. Я старалась держать спину прямо, хотя коленки предательски дрожали, а кровь отхлынула от рук, сделав кончики пальцев ледяными.

Малая столовая, как и всё в этом доме, страдала гигантоманией. Высоченные сводчатые потолки, огромный камин, в котором горели поленья толщиной с мою ногу, и длинный, просто бесконечный стол, накрытый белоснежной тканью.

У стола сидели двое мужчин.

Они даже не повернули головы, когда лакей распахнул передо мной двери. Один сидел во главе стола, второй — по правую руку.

— Ты опоздала, Ровенна, — прозвучал голос старшего. Холодный, ровный, лишенный каких-либо эмоций баритон.

Я вошла, чувствуя себя самозванкой 80-го уровня.

Оба мужчины медленно, словно нехотя, повернулись ко мне.

И я наконец их увидела.

Отец. Брюнет с проседью на висках и пронзительными, ледяными голубыми глазами.

И брат. Рейнард.

Я чуть не споткнулась.

Во-первых, глаза. У него были точно такие же фиолетовые глаза, как у меня.

В реальной жизни это выглядело... дико. Неестественно. Будто кто-то взял фоторедактор, выкрутил ползунок «насыщенность» на максимум и прилепил это к живым людям. Эти глаза кричали о том, что я нахожусь не в прошлом, а внутри какой-то изощренной фантазии, где генетика работает по ленивым правилам дешевого фэнтези: глаза — от одного родителя, волосы — от другого. Никаких тебе сложных комбинаций, вероятностей или приветов от бабушек. Просто тупой, схематичный копипаст. Мать, очевидно, была обладательницей тех самых «аметистовых» глаз, и природа просто скопировала её цвет нам с братом, а угольно-черные волосы мы взяли от отца.

Во-вторых, сам брат.

Он был чертовски красив. Той самой, раздражающей идеальной красотой с обложки любовного романа в разделе «Властный гендиректор». Надменный, холеный, с укладкой, которая держалась, кажется, на одной только силе его пафоса.

Их взгляды встретились с моим «неглиже».

Рейнард поперхнулся водой.

Это было так нелепо, что я едва сдержала смешок. Его деловитое лицо мгновенно залила краска — то ли от гнева, то ли от стыда. Сначала вспыхнули уши, потом шея, а затем и щёки стали пунцовыми.

— Ровенна! — воскликнул он, с грохотом ставя бокал на стол и отводя взгляд, будто я разделась догола и начала танцевать канкан прямо перед ним. — Ты... ты совсем стыд потеряла?! Прийти к отцу в таком виде?!

Я удивленно моргнула. В моей прошлой жизни парни не краснели так картинно. Это выглядело... мультяшно.

«Ух ты, — мелькнула у меня мысль. — Чего это он вспыхнул как спичка? Я же просто без корсета. Платье закрытое, даже щиколоток не видно. С чего такая реакция?»

Я прищурилась, разглядывая пунцового брата.

«Сестринский комплекс? — предположила я. — Только не говорите мне, что здесь ещё и этот троп».

Глядя на его возмущенное, идеально красивое лицо и этот нелепый, смущенный румянец, я вдруг подумала: а может, это он — главный герой этой истории?

Ну серьезно. Богатый наследник, красивый, эмоциональный.

А я тогда кто? Та самая злобная сестра-соперница, которая вставляет палки в колеса его любви?

Я живо представила картинку: «драгоценный братик» приводит в дом милую бедную девушку, а я, Ровенна, в порыве ревности выливаю чай на голову бедной героини и швыряю ей в лицо конверт с деньгами, крича: «Оставь его в покое, нищенка!».

Судя по тому, как от меня шарахались слуги, такой сценарий был бы на сто процентов в каноне.

Но додумать эту мысль я не успела.

Мужчина медленно положил вилку. Звон металла о тончайший фарфор прозвучал в этом огромном, гулком зале как выстрел.

Я перевела взгляд на отца. И замерла.

Он смотрел на меня. Его глаза были такого же цвета, как лед на зимней реке. В них не было смущения Рейнарда, не было даже гнева. Там было что-то гораздо хуже.

Полнейшее, ледяное безразличие пополам с брезгливостью.

— Сядь, — произнес он.

Я хотела огрызнуться. Хотела сказать что-то едкое, саркастичное, в духе своей прошлой жизни. Спросить, не мешает ли ему моё дыхание.

Но я не смогла.

Потому что в ту секунду, когда я встретилась глазами с отцом, тело предало меня.

Голову пронзило острой болью, но это была не физическая боль. Это был чудовищный, парализующий спазм страха.

Не моего страха. Я, Софья, не боялась этого пафосного мужика в камзоле.

Боялась она.

Ровенна боялась его до одури.

Мои руки, которые секунду назад были спокойно скрещены на груди, вдруг задрожали и сами собой опустились вниз, вцепившись в складки платья. Колени подогнулись. Горло перехватило спазмом, будто на шее затянулась невидимая удавка. Я ощутила себя крошечной, никчемной и виноватой во всех смертных грехах просто по факту своего существования.

Я села. Не потому что хотела, а потому что ноги просто подкосились.

Я вцепилась в край стола. Пальцы побелели. Я пыталась взять контроль над ситуацией: «Так, квадратное дыхание. Вдох на четыре... Задержка на четыре... Выдох на четыре...»

Но тело работало против меня. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая доступ кислорода, ладони мгновенно стали липкими. Это была не просто нервозность перед строгим отцом. Это была лавина бесконтрольной паники, которая сносила все логические доводы моего рассудка.

— У тебя опять приступ? — голос отца был лишен сочувствия. Он звучал устало. Смесь раздражения и скуки. Так спрашивают, когда видят, что сигнализация на машине снова сработала без причины в три часа ночи, и теперь придется вставать и идти её выключать. — Я надеялся, что новые лекари смогли что-то сделать с твоей головой. Видимо, я зря трачу на них золото.

— Я... не... — я попыталась выдавить из себя хоть слово, но голос сорвался на жалкий хрип. Горло перехватило спазмом, будто чьи-то невидимые руки душили меня изнутри.

— Прекрати этот цирк! — взорвался Рейнард. Его румянец сошел, сменившись бледностью гнева. Он с отвращением бросил салфетку на стол. — Посмотри на себя! Трясешься, закатываешь глаза... Ты не могла выбрать другое время для своих спектаклей? Мы обсуждаем поставки с Юга, а ты, как всегда, перетягиваешь одеяло на себя! «Посмотрите на бедную Ровенну, ей снова плохо»!

— Я... я задыхаюсь... — едва слышно прошептала я.

Рейнард фыркнул, закатив глаза:

— О, брось. Ты «задыхаешься» каждый раз, когда понимаешь, что мы не обращаем на тебя внимания. Думаешь, если закатишь истерику, мы тут же бросим все дела? Повзрослей уже.

Слова Рейнарда сработали как триггер. Мир вокруг потемнел, звуки стали глухими, как под водой.

На меня обрушилось чужое воспоминание.

Кабинет отца. Вечер. Я, то есть Ровенна, стоит у стола. Я не истерила неделю. Я держалась изо всех сил.

Я узнала, что отец искал редкий трактат по древней магии для коллекции. Я перерыла всех антикваров столицы, потратила всё своё квартальное содержание, тайно продала одно из колье матери, но нашла эту проклятую книгу. Я принесла её ему как трофей. Я ждала... нет, не объятий. Хотя бы кивка. Хотя бы взгляда «ты молодец».

Отец даже не открыл её. Он просто отодвинул книгу на край стола, не отрываясь от письма, которое писал.

— Зачем мне это? Рейнард уже достал копию, причём бесплатно, через связи в Академии. А ты опять потратила деньги на ветер. Ты совершенно не умеешь распоряжаться ресурсами.

Внутри что-то надломилось. Обида, острая как стекло, полоснула по сердцу.

— Но это первое издание... — мой голос звенит от напряжения. — Я думала...

— Ты не думала, Ровенна, — перебивает он холодно. — Ты, как всегда, поддалась импульсу. Зачем ты вечно пытаешься привлечь внимание окружающих эксцентричными поступками? От тебя одни убытки.

Ярость вспыхивает мгновенно, затапливая сознание красным туманом. Ах, не нужна? Бесполезна?

Я хватаю книгу со стола. Я хочу, чтобы ему стало больно так же, как мне.

— Тогда это мусор! — кричу я, голос срывается на истерический хохот вперемешку со слезами. Я со всей силы рву переплет. Старая кожа жесткая, страницы режут пальцы. Я чувствую, как лопается кожа на моих ладонях, как течет кровь, пачкая страницы, но не останавливаюсь. Я рву подарок в клочья, чувствуя извращенное наслаждение от боли в руках, которая заглушает боль в груди.

Отец смотрит на мои окровавленные руки. Не с ужасом. С брезгливостью.

— Посмотри на себя. Ты рушишь всё, к чему прикасаешься. Уведите леди Ровенну, она опять не в себе — приказывает он, обращаясь к рыцарям у дверей.

Меня вышвырнуло обратно в реальность.

Я вцепилась в скатерть так, что костяшки пальцев побелели. Грудь ходила ходуном.

Я анализировала это с ужасом.

Эти мгновенные перепады настроения. Патологическая зависимость от чужого одобрения и мгновенный срыв при малейшем отвержении, доходящий вплоть до селфхарма.

Тревожность? Пограничка? Биполярка?

У Ровенны не было просто «скверного характера». У неё были серьёзные психологические проблемы.

А её «любящая семья»... Боже. Вместо помощи, вместо терапии (которой здесь, очевидно, нет), они методично втаптывали её в грязь. Они видели, что она тонет, и вместо спасательного круга кидали ей камни осуждения. «Ты усложняешь», «Ты позоришь», «Ты неудобная».

— Если ты не способна сидеть смирно, — ледяной голос отца прорезал гул в моих ушах, — то лучше уйди. Честно говоря, мне кусок в горло не лезет, когда я вижу тебя в таком состоянии. Ты портишь аппетит всем присутствующим своим... поведением.

Он говорил спокойно, буднично. Так делают замечание, когда кто-то громко чавкает за столом или пришел в грязной обуви. Для него моя паническая атака, моя нехватка воздуха и трясущиеся руки были просто нарушением этикета. Досадной помехой его трапезе.

— Да, Ровенна, сделай милость, — процедил Рейнард, снова берясь за нож и вилку, всем видом показывая, что представление окончено. — Иди к себе и не выходи, пока не научишься вести себя как человек, а не как загнанное животное. Нам и без тебя забот хватает.

В груди Ровенны, там, под ледяной коркой паники, начала закипать обида — привычная, разъедающая внутренности кислота. Та самая детская обида, которая толкает упасть на колени и молить о прощении или, наоборот, начать крушить этот идеальный стол с криком: «Заметьте меня!». Ей хотелось доказать, что она хорошая. Что она может быть полезной.

Но я усилием воли загнала эту обиду обратно.

Я посмотрела на этих двоих красивых мужчин. На их идеально покроенные камзолы. На их спокойные лица. Отец аккуратно отрезал кусочек мяса, Рейнард сделал глоток вина.

Им было все равно. Им было глубоко, искренне плевать на то, что их дочь и сестра прямо сейчас задыхается от панической атаки и невыносимой душевной боли всего в метре от них.

Я почувствовала не обиду.

Я почувствовала отвращение.

В таких историях героиня обычно лезет из кожи вон, чтобы исправить репутацию злодейки. Она доказывает свою полезность, спасает семейный бизнес, становится милой и удобной. И в финале семья «прозревает»: папа плачет, брат обнимает, хэппи-энд.

«Смотрите! — как бы говорит такая героиня. — Я починилась! Я стала нормальной! Теперь меня можно любить!»

Да пошли вы все в жопу.

Серьёзно.

Если я сейчас буду пытаться «заслужить» их любовь — я просто вытру ноги о память той девочки, которая раздирала пальцы в кровь о книжный переплет, пытаясь докричаться до глухих стен.

Ровенна искренне хотела быть любимой такой, какая она есть, со всеми своими трещинами и проблемами. Но её отталкивали.

Если сейчас они полюбят меня — спокойную, «адекватную» Софью в теле Ровенны — это будет значить только одно: их любовь гроша ломаного не стоит.

Это друга, партнера или работника мы выбираем за характер или заслуги. А родители должны любить ребёнка безусловно. Просто за факт его существования. Если эту любовь нужно заслуживать, скрывая свои неудобные проблемы — это не семья. Это чистой воды фарс. И я в нём участвовать не собираюсь. Я никогда не буду играть в «хорошую дочь» ради этих ледяных истуканов.

Я резко встала. Стул с противным скрежетом отъехал назад. Ноги дрожали, но я заставила их держать вес.

— Я ухожу, — голос был слабым, сиплым, но в нём больше не было ни капли заискивания.

Отец даже не поднял головы. Он продолжил есть, словно меня здесь уже не было. Словно я была надоедливым шумом за окном, который наконец-то стих.

Рейнард лишь демонстративно отвернулся к окну, изучая серые тучи.

Я развернулась. Мир шатался перед глазами, стены коридора казались слишком узкими.

Я не пошла — я почти побежала к выходу, задыхаясь, спотыкаясь, путаясь в подоле этого проклятого бархатного платья.

Прочь.

Подальше от этого зала. Подальше от этих бездушных глаз.

Я вывалилась в коридор, едва не врезавшись плечом в косяк.

— Миледи! — пискнула Матильда, которая ждала снаружи, прижав руки к груди. В её глазах читался испуг — она явно слышала всё через двери.

Я не ответила. Я просто рванула вперёд по коридору, не разбирая дороги.