Финальная глава. Ватанабэ Фука хочет сделать первый шаг

Финальная глава

— Спасибо, что пригласил.

— Проходи.

С тех пор, как они побывали в Наче Ривире, прошло три дня.

Юкито пригласил эльфийскую Ватанабэ к себе домой.

Он и без того был на взводе от одной мысли, что после уроков к нему в дом пришла одноклассница в школьной форме, но сегодня его ждало кое-что ещё более нервное.

— Это кабинет моего отца. Хочешь посмотреть?

— Нет, сперва лучше покажи свою комнату.

— Ладно… Только сразу говорю: там нет ничего такого, ясно?

— Вот как? А что ты вообще называешь «ничего такого»? Да и даже если бы было — я не против. К тому же в комнате мальчика я бываю впервые… ну, если не считать родственников, так что всё в порядке.

Из-за этой странной попытки заранее оправдаться разговор сразу ушёл куда-то не туда.

Юкито и сам не понимал, что именно считается «ничего такого» и что она имела в виду под «я не против», но решил, что пользы от дальнейших расспросов не будет, и неловко повёл эльфийскую Ватанабэ к себе.

— Спасибо, что пригласил.

С этими вторыми словами благодарности эльфийская Ватанабэ вошла в его комнату — и Юкито занервничал ещё сильнее.

Он уже бывал у неё в комнате, но ведь когда впервые заходишь в чьё-то личное пространство, невольно начинаешь всё разглядывать вокруг.

— Значит, вот какая у тебя комната, Ооки-кун…

— Обычная… просто самая обычная.

— Ничего подобного. Здесь… пахнет тобой.

— А?

В тот день, когда она сказала, что придёт, он устроил настоящую генеральную уборку: проветрил простыни и одеяло, залил всю комнату освежителем так, что сам едва не задохнулся, — и всё равно? Неужели запах остался?

Юкито запаниковал из-за того, что уже никак не мог исправить, но эльфийская Ватанабэ, похоже, ничего не заметила.

— Можно я сяду здесь?

Она указала на подушку, которую он явно заранее для неё приготовил.

— Д-да, конечно. Я тогда схожу за чаем и чем-нибудь к нему… так что подожди тут, ладно?

— Не суетись так.

Ему было неловко оставаться с ней в одной комнате, но и оставлять её здесь одну почему-то казалось не менее неловким.

Похоже, она не из тех, кто станет рыться в чужих вещах, и всё же Юкито невольно вспомнил то, что Идзуми недавно говорила про «закрепляющие камни».

Вскоре он вернулся с подносом, на котором стояло всё, что он сумел выдать за угощение: обычный чёрный чай из пакетика, покупное печенье и картофельные чипсы. В общем, до уровня Бомбирии и Кеа это явно не дотягивало.

Когда он вернулся, эльфийская Ватанабэ всё так же тихо сидела на подушке и оглядывала комнату.

— Держи. Правда, чай самый обычный.

— Спасибо. Попробую.

Она сделала глоток и тут же просияла.

— Ого, это ассам?

— Д-да. Моя мама любит чай. Хотя это всё равно просто пакетик.

— Понятно. Мы тоже часто пьём чай. Когда мама приехала в Японию, она покупала всякое разное — не только мате.

— Правда?.. Ладно, насчёт фотографий…

Разумеется, сегодня она пришла затем, чтобы получить проявленный снимок, который Юкито сделал в эльфийской деревне Илеф — тот, где были запечатлены она и её мать.

То, что сейчас Ватанабэ как ни в чём не бывало ходила в школу, жила обычной жизнью и даже пришла к нему домой, означало одно: фотоаппарат, даже впитав магию двух воительниц Сан-Альф, не разрушил наложенную на них магию сокрытия.

Тогда прозвучал звук, будто что-то треснуло, — совсем как в тот раз, когда была нарушена Затерянная тропа, — но с точки зрения Юкито внешность ни Рёки Ватанабэ, ни эльфийской Ватанабэ так и не изменилась.

А вот результат того мгновения сохранился на фотографии.

Юкито не стал нести плёнку в свою обычную лабораторию. Вместо этого, с помощью уже выпустившегося сэмпая, он сам проявил её в фотолаборатории фотоклуба.

А значит, он уже знал, что именно получилось на снимке.

— Кстати, о фотографиях!..

Как раз когда Юкито потянулся за отпечатками, эльфийская Ватанабэ хлопнула в ладоши и остановила его.

— Я сперва хочу кое-что уточнить.

— А? Что именно?

— Ничего серьёзного.

Голос у неё был вроде бы жизнерадостный, но в то же время странно напряжённый — для неё это было совсем необычно.

И подтверждая это, она чуть подалась к нему всем своим небольшим телом и заговорила с нехарактерным нажимом:

— Идзуми-тян сказала, что хочет вступить в фотоклуб. Это правда? Ты уже разрешил?

— А-а, это.

На следующий день после того, как они вернулись из Наче Ривиры,

Идзуми вызвала Юкито к себе — без эльфийской Ватанабэ — и устроила ему допрос в комнате фотоклуба, расспрашивая, что было после того, как она ушла из деревни.

— Фука-тян… не знает, как сама выглядит на самом деле? Это ещё что такое вообще?

Когда Юкито объяснил, что после съёмки всё спокойно закончилось и они просто вернулись домой, Идзуми потрясло это куда сильнее, чем он ожидал.

— Ну… это ведь что-то вроде заклинания. Ты разве не знала, Котаки-сан?

— Если бы знала, не сидела бы сейчас в таком шоке! Я… то есть…

— А что Ватанабэ-сан сказала про вчерашнее?

— Когда я возвращала ей ключ от дома, мы немного поговорили. Она сказала, что опять немного сцепилась с матерью, как у них обычно бывает, и что вернула тебе камеру.

— Это у них называется «как обычно»?

Юкито угрожали копьём и едва не снесли магической бронёй. Но, может быть, для них это и правда просто обычная семейная сцена.

— Матери с дочерьми всегда так ругаются, разве нет? Я со своей мамой тоже постоянно ору друг на друга.

— Ты серьёзно?

— А у тебя с отцом такого никогда не было, сэмпай?

— У меня?

Юкито замер, не ожидав такого резкого перехода к теме отца. Идзуми, заметив это, смягчила голос, но взгляда не отвела.

— Ну… спрашивать о воспоминаниях — это ведь не запрещено, да?

— Мм… Да, наверное. Он вообще был довольно мягким родителем. Думаю, мама за это часто на него злилась.

— Хм. Похоже, тип «строгого старомодного отца» сейчас и правда редкость.

— Отчасти. Но дело ещё и в том, что отец был профессиональным фотографом — снимал природу и животных. Так что, когда был дома, он торчал рядом хоть каждый день. А когда уезжал на съёмку, мог пропасть на несколько месяцев. Наверное, поэтому, когда возвращался, старался быть со мной помягче. Конечно, если надо было, он меня ругал… но я не могу вспомнить, чтобы мы когда-нибудь всерьёз ссорились.

— Понятно… Значит, хороших воспоминаний у тебя всё-таки больше, чем плохих.

— Ну да. Но даже так… всё равно хочется, чтобы он был жив.

— Это… прости. Похоже, я сейчас слишком влезла.

— Ничего. Жалости я не прошу. И я уже не в том возрасте, чтобы реветь из-за тоски по отцу.

— …И всё-таки фото получилось? То, где Фука-тян с мамой?

— Технически — да. Но это же плёнка, а я не хотел относить её в обычную лабораторию, так что собираюсь проявить снимки сам, в фотолабе клуба.

— Понятно. Ты и это умеешь. Логично.

После короткого колебания Идзуми подняла глаза на Юкито и выпрямилась.

— Слушай, сэмпай. Если окажется, что на фото и правда проявились настоящие облики Фуки-тян и её мамы… у меня к тебе будет одна просьба.

— Просьба? Что это ты вдруг так официально?

— Ничего особенного. Просто то, что легко может разрешить президент фотоклуба.

Идзуми глубоко вдохнула — и медленно выдохнула.

— Понимаешь, я тоже хочу сфотографироваться вместе с Фукой-тян. С самого детства для меня она всегда была эльфийкой. Но на каждой нашей совместной фотографии получается та её версия, которую я как раз не вижу. Не то чтобы японская версия Фуки-тян была не милой, но всё равно…

Для Идзуми, которая с детства видела Фуку только в её истинном эльфийском облике, все снимки неизменно показывали чужую ей японскую внешность.

В отличие от Рёки, её матери, которая давно привыкла к человеческому облику дочери, Идзуми, с самого начала знавшая только настоящую Фуку, так и не смогла к этому приспособиться.

Наверное, именно поэтому для неё это было такой болезненной преградой, когда она пыталась сохранить воспоминания о лучшей подруге.

— Если честно, когда я впервые услышала, что ты собираешься взять Фуку-тян моделью для конкурса, я тебя просто ненавидела.

— Хочешь сказать, сейчас уже нет?

— Ого, а ты сообразительный. Ненавижу. Просто чуть-чуть меньше.

Идзуми лукаво улыбнулась.

— Но я даже представить не могла, что сама Фука-тян вообще не видит свою настоящую внешность. Значит, когда она смотрит в зеркало или делает селфи, то видит только японскую версию себя, да? Тогда… какая из них для неё настоящая?

— Да… хороший вопрос.

— И это ещё не всё. Раз мы с тобой видим её истинный облик собственными глазами, то как тогда вообще работают всякие обычные вещи вроде причёски? Если она, будучи японской девушкой, подвяжет волосы, в эльфийском облике они и в эльфийском облике сами собой аккуратно лягут? Она постоянно шутит про свои длинные уши, но ведь сама она их на самом деле не видит, верно?

— На это, пожалуй, только сама Ватанабэ-сан и сможет ответить.

— Вот именно. И тут я поняла: мне всё время казалось, будто я про Фуку-тян знаю вообще всё, а на деле — ничего подобного. И поэтому… вот моя настоящая просьба.

— Погоди. Так сфотографироваться вместе — это была не просьба?

— Это вообще просто щёлкнуть затвором один раз. Судя по тому, что ты рассказал, если в прошлый раз сработало, всё сводится к тому, чтобы зарядить камеру магией двух человек. Честно говоря, эта часть больше зависит от согласия Фуки-тян и её мамы, чем от тебя.

Может, она и была права, но слышать это в таком тоне всё равно было как-то нечестно.

Юкито решил не спорить по этому поводу.

— Я ведь уже сказала. Это может разрешить только президент клуба… Пожалуйста, возьми меня в фотоклуб.

— Чего?! Погоди! Почему вдруг?!

Это и правда был вопрос, который мог решить только глава клуба, но Юкито настолько опешил, что выкрикнул это вслух.

— В фотоклубе ведь есть традиция: старшие учат младших всему, что знают о камерах и фотографии, так?

Она напомнила ему о том, что он сам рассказывал, когда она притворилась заинтересованной клубом во время набора.

— Мне и самой немного неловко, что я тогда пришла якобы на пробный визит, а потом просто исчезла.

— Ну да.

— И потом… меня бесит, что под предлогом клубной деятельности именно сэмпай получает право без конца фотографировать Фуку-тян.

Вот оно. Похоже, это и была главная причина.

— Какая бы версия ни была её «настоящей» — эльфийская или японская, — я тоже хочу видеть именно её. Сейчас магическая камера есть только у тебя, но если я буду рядом и с Фукой-тян, и с тобой, то, может, однажды и мне такая достанется. Тогда я смогу фотографировать её… или чтобы она фотографировала меня.

— Но разве для этого тебе обязательно вступать в фотоклуб? Ты и из клуба садоводства можешь это делать. Не обязательно же идти сразу в оба.

— Что? Ты не хочешь брать меня в клуб, сэмпай?

— Если честно, да, не очень.

— Простите!? Разве тут не полагается сказать: «Нет-нет, что ты!»?

— Ну, ты из тех немногих младших, кто с самого начала открыто воспринимает меня как соперника. И ещё…

Было очевидно, что она будет постоянно путаться у него под ногами всякий раз, когда он снова попытается влюбиться в Ватанабэ Фуку.

До такой степени глупым Юкито не был, чтобы сказать это вслух. Но Идзуми, как всегда, слишком многое улавливала без слов.

— Ладно. Я уже всё решила. Я вступаю. И клянусь: что бы ни случилось, я не позволю вам с Фукой-тян стать парой!

— Да ну тебя уже…

— Тогда учи меня обращаться с камерой. Я, между прочим, знаю о них больше, чем большинство девчонок. Меня дедушка многому научил про старые камеры.

— Так значит, фотография и правда интересовала тебя из-за дедушки?

— По мне и не скажешь, но я вообще-то дедушкина любимица.

Идзуми самодовольно улыбнулась и поднялась.

— Сначала получу у Фуки-тян разрешение совмещать клубы, а потом уже оформлю всё как положено, но…

Она легко ткнула Юкито пальцем в руку.

— Рассчитываю на тебя, сэмпай.

— Ну… в общем, Котаки-сан сказала, что хочет сделать тебе хорошую фотографию. И сфотографироваться с тобой вместе. Ей хочется, чтобы камеры и фотография были частью её обычной школьной жизни.

— Ты правда думаешь, что я поверю, будто Идзуми-тян вступила в клуб по такой милой и безобидной причине?

— Нет, не думаю.

Стоило Юкито попытаться приукрасить мотивы Идзуми, чтобы избежать лишнего конфликта, как эльфийская Ватанабэ мгновенно его раскусила.

— Сколько, по-твоему, я вообще знаю Идзуми-тян?

— Ну да… Ладно. Она правда сказала, что её раздражает, что под видом клубной деятельности именно я всё время фотографирую тебя.

— Хм. И только?

— Э-э… нет. Ещё она заявила, что сделает всё, чтобы мы с тобой никогда-никогда не стали парой.

— В-вот как… П-понятно…

Оба тут же залились краской, слишком ясно уловив скрытый смысл этих слов.

— Погоди… То есть ты хочешь сказать, Идзуми-тян вступила в фотоклуб лишь затем, чтобы… Нет, это уже слишком. Но всё-таки…

— Ватанабэ-сан? Что такое?

— …Ооки-кун.

— Да?

— А главе клуба нельзя одновременно состоять ещё в одном?

— Что, прости?

— Я тоже хочу вступить в фотоклуб.

— Погоди-погоди! Я ещё не слышал, чтобы президент клуба сам ходил в другой клуб!

— Тогда ты вступай в клуб садоводства.

— Я вообще-то и там тоже не последний человек…

— Нечестно, если Идзуми-тян можно, а мне нельзя!

— Ч-что?..

Они ещё какое-то время суматошно перебрасывались возражениями, но в конце концов пришли к вполне разумному выводу: два президента клубов, одновременно вступающие друг к другу, — это всё-таки уже перебор.

— Но я не сдаюсь.

— Э-э… в каком именно смысле?

— О! Я придумала! Давай объединим фотоклуб и клуб садоводства в один — фотосадоводческий клуб! Или, может, клуб снимков и ростков!

— По таким названиям вообще не понять, чем клуб занимается! Так, ладно, забудем об этом — может, всё-таки посмотрим на фотографии?

— Хорошо. Но я всё равно не сдаюсь.

— Угу-угу…

Если оставить её без присмотра, она и правда способна взять да и учредить какой-нибудь садово-фотографический клуб, так что Юкито поспешил перевести тему и потянулся к снимкам на столе.

— Вот. Всё готово. Смотри.

— Спасибо. Сейчас посмотрю.

Хотя с виду она не выглядела особенно напряжённой, эльфийская Ватанабэ всё же села чуть прямее и начала один за другим перебирать все тридцать шесть отпечатков.

— Ну как? Есть что-нибудь, что подошло бы для конкурса?

— Трудно сказать. Мне хочется выбрать такой снимок, который устроил бы даже тебя… О, вот этот.

— А? Этот?

Юкито и сам впервые внимательно всмотрелся в фотографию: Ватанабэ Фука убирала с земли палки и камешки с той части клумбы, которую Идзуми перед этим вскопала.

— Было бы ещё лучше, если бы света было чуть побольше.

— Этот? …По-моему, тут скорее Идзуми-тян кажется главной.

— Вовсе нет. Композиция, где в центр вынесена сама земля, хорошо подчёркивает контраст между вашими ролями.

— …Понятно.

За несколькими снимками их садоводческих занятий в тот день вдруг появилась одна фотография, резко выделявшаяся на общем фоне: тускло освещённая, узкая звериная тропка.

Это был тот самый кадр, который разрушил заклинание Затерянной тропы.

— Если смотреть на него сейчас, сама фотография вроде бы совсем ничем не примечательна.

— Вот именно. А когда я делал снимок, вся тропа у меня в глазах буквально сияла.

После этого эльфийская Ватанабэ перевернула следующий отпечаток.

— …Вот как.

У неё вырвался тихий, облегчённый вздох.

Под мягким магическим сиянием Великого Древа на снимке были запечатлены мать и дочь — и обе безошибочно выглядели эльфийками.

Улыбки у них были чуть неловкими. Стояли они рядом, но так и не соприкоснулись. Смотрели в сторону объектива, но взгляд у обеих слегка уходил мимо.

И всё же длинные уши и золотистые волосы не оставляли ни малейших сомнений: это были мать и дочь Сан-Альф.

— Вот как… значит, вот так…

Эльфийская Ватанабэ —

нет.

Ватанабэ Фука —

бережно держала фотографию, словно боялась сжать её чуть сильнее, но и отпустить тоже не могла.

— Значит, вот какой ты меня видишь, Ооки-кун.

И с мягкой улыбкой по её щеке скатилась одна-единственная слеза.

— Да.

— …Это совсем не похоже на меня. Странно.

— Для меня… и та, и эта ты — всё равно Ватанабэ-сан.

Она перевернула следующий снимок.

Там почти в той же позе стояли уже японская Ватанабэ Фука и Рёка.

На всех остальных кадрах из этой серии были только их человеческие облики. Лишь самый первый отпечаток запечатлел их эльфийские формы.

— Но… ведь та версия меня, в которую ты влюбился, — вот эта, да?

— …Если честно, я уже и сам не уверен.

— Что?

— Когда я тебе признался, это, наверное, мало отличалось от влюблённости в знаменитость или айдола. Я ведь почти ничего о тебе не знал — о том, что ты думаешь, что чувствуешь каждый день, как живёшь. Вообще ничего.

— Не слишком ли громко — сравнивать меня с айдолом?

— Я не в том смысле. Просто для меня это ощущалось именно так. А потом, когда я признался и узнал, что ты эльф… вот это острое, нетерпеливое желание быть к тебе ближе, стать для тебя кем-то особенным, такая колючая, торопливая «любовь»… кажется, я её уже не чувствую.

Если слушать только эти слова, могло бы показаться, будто он совсем перестал её любить. Но Фука, посерьёзнев, молча ждала продолжения.

— Сейчас… мне просто хочется поддерживать тебя так, как только смогу.

— Ооки-кун…

— Я почти ни с кем по-настоящему не ссорился, в камерах разбираюсь всего чуть больше среднего, а в магии не понимаю вообще ничего. Но… если тебе нравятся мои фотографии, то я хочу быть рядом и помогать тебе сохранять твои воспоминания.

— О-Ооки-кун… это ведь…!?

— Это немного не то чувство, которое было у меня до того, как я узнал, что ты эльф. Но… если ты и твоя мама не против… я бы хотел и дальше фотографировать тебя с помощью камеры, которую оставил мне отец.

— П-подожди, Ооки-кун, постой! Это… ну… быть рядом и сохранять мои воспоминания… звучит как будто…

Это почти походило на предложение руки и сердца. Всё лицо Фуки вспыхнуло ярко-красным.

И только тут сам Юкито, увидев её реакцию, понял, насколько далеко уже успел зайти, и в панике попытался всё отыграть назад.

— Н-нет, то есть!.. Д-дело не в том, что только я могу тебя снимать, ясно! Этой камерой вообще любой может пользоваться! И у отца ещё много камер осталось, так что, если всё это важно для судьбы Сан-Альф и прочего, я бы без проблем отдал эту камеру тебе или вообще самим Сан-Альф, честно!

Не сила Юкито позволила запечатлеть истинный облик матери и дочери Ватанабэ. Это сделала сама камера.

Как и сказала Идзуми, сфотографировать кого-то может любой, кто способен нажать на кнопку затвора.

И всё же, стоило Юкито неловко попытаться принизить собственную роль, как Фука резко замотала головой и сказала:

— Ооки-кун, я хочу, чтобы это был именно ты!

— А?

— Если это будешь не ты… мне не нужно.

Она произнесла это, так и не поднимая головы.

— Потому что ты — единственный фотограф в мире, который видит моё настоящее «я».

Покраснев, со слезами на глазах, Фука всё-таки заставила себя поднять лицо и взяла Юкито за руку.

— Так что, пожалуйста, Ооки-кун… теперь я тоже тебя прошу. Снимай меня этой камерой. И если… если ты не против… однажды…

От смущения голос у неё сорвался, и взгляд уже готов был снова опуститься.

Но она удержалась. Потому что это было важно. Потому что это имело значение.

— …Однажды… я надеюсь, ты сможешь п-полюбить… меня снова. Я хочу, чтобы мы не спешили… и понемногу узнавали друг друга.

Это был первый настоящий ответ Фуки на признание Юкито.

— Ооки-кун… я всего лишь эльфийка, которая даже не знает собственного лица… но ты… ты согласишься узнать меня заново?

— Тут и ответа другого быть не может.

Ни Фука, ни Юкито не произнесли слов вроде «будь моей» или «я твоя».

Для этого было ещё слишком рано — и слишком тяжело.

Юкито пока ещё не знал всей тяжести того бремени, которое Фука несла как Сан-Альф.

А Фука ничего не знала о прошлом Юкито.

И всё же одно они оба понимали без слов.

— Полностью снять магию сокрытия невозможно. Но теперь хотя бы понятно, почему некоторые люди иногда способны видеть истинный облик Сан-Альф.

После того как Юкито вернулся в Японию, Фука спросила у матери, почему и он, и Идзуми смогли увидеть её настоящую внешность.

И мать неожиданно будничным тоном раскрыла ей тайну.

— Явление редкое. Условия должны совпасть очень точно… но теоретически это может случиться с кем угодно. И тогда магия сокрытия перестаёт работать именно для этого человека.

— Хватит говорить загадками, просто скажи. Какие именно условия?

— Ты же знаешь эти сказки — и на Земле, и в Наче Ривире. Принц, превращённый в чудовище, который возвращает себе настоящий облик благодаря безусловной любви принцессы.

— …А?

— Я не видела всей вашей истории целиком, так что не могу судить наверняка… но, Фука, ты ведь правда любишь этого Ооки-куна, верно?

— Ч-что-о-о!? А-а-а-а-а-а-а?!

Поняв, к чему клонит мать, Фука едва не рухнула на месте, но всё же чудом удержалась на ногах.

— Т-тогда почему Идзуми-тян тоже меня видит!?

— В детстве вы почти не расставались — прямо как сёстры, разлучённые судьбой. Любовь между детьми… иногда бывает глубже, чем думают взрослые.

Стоило Фуке вспомнить далёкие сцены из детства, как она мгновенно перегрелась и рухнула на месте.

— Эй, ты в порядке?

— Никто никогда не говорил мне, что это заклинание работает именно так…

— Разумеется, это не единственное условие. Людей с ветреным сердцем хватает в любом мире. Если бы твоё лицо открывалось каждый раз, как кто-то влюбился, в обществе давно воцарился бы хаос. Особенно среди детей.

— Да не только среди детей — среди взрослых тоже! Тогда что ещё нужно?

— Нужно коснуться самой души, Регни Финиег Фука, Зелёные Пальцы Ветра. Имена в магии обладают огромной силой. Ты ведь и сама это знаешь.

— …Может, мне вообще бросить садоводство?

— Ничего страшного с тобой не случится. Тут нужна взаимная любовь. И вообще, вряд ли кто-то станет походя называть человека, которого любит, «Зелёными Пальцами».

— В моей жизни уже есть двое, кто именно так и сделал.

— Тогда радуйся, что один из них мужчина, а другая женщина — хоть какое-то равновесие.

Фука нахмурилась, увидев самодовольную улыбку матери, и в ответ ехидно спросила:

— А у тебя как, мама? Редарт Эсроу Рёка, прославленная оценщица?

— Ты же знаешь, как я ненавижу своё истинное имя.

Рёка наморщила лоб и коротко фыркнула на дочь.

— Только один. И было ли это благословением или проклятием… кто знает.

Вспомнив этот разговор — от которого хотелось забраться под одеяло и заорать в подушку, — Фука, всё ещё слегка смущённая, спросила:

— Ооки-кун… а ты расскажешь мне о своих родителях?

— Конечно. Мой отец был профессиональным фотографом — не то чтобы очень знаменитым, но его фотоальбомы продавались в крупных книжных. Мама ещё до брака работала в страховой компании. Благодаря ей даже после смерти отца у нас дома всё оставалось в порядке с деньгами. Я ей за это очень благодарен… поэтому теперь и беру на себя большую часть домашних дел.

Юкито встал и жестом позвал Фуку за собой.

— Если хочешь, я могу показать тебе кабинет отца.

— Да, пожалуйста.

Ни секунды не колеблясь, Юкито вывел её в коридор и открыл дверь в комнату отца.

— Ого!..

Фука не смогла сдержать восхищённого возгласа.

Шеститатамная комната с плотно задёрнутыми шторами была почти до уровня её пояса заставлена двумя огромными шкафами с контролем влажности.

Один — для камер. Другой — для объективов. Всё внутри стояло в безупречном порядке, с точно выверенными промежутками между предметами. С первого взгляда было ясно: здесь работал настоящий профессионал.

На полке стояло несколько фотоальбомов с тиснением «Ооки Синъити» на корешках. Аккуратно собранный стол и стены были украшены великолепными снимками — работами человека, который прекрасно понимал и любил своё дело.

— Потрясающе! Тут и правда сразу чувствуется рабочее место профи! Кажется, что-то вроде таких шкафов я видела в магазинах техники!

Фука восторженно указала на шкаф с объективами, и Юкито мягко улыбнулся.

— Я не знаю всех подробностей, но, да… хорошие объективы, похоже, штука очень капризная.

— Да. И чудовищно дорогая, и чудовищно хрупкая. Я давно слышал, что всё, что стоит на нижней полке вон того правого шкафа, — каждый объектив там дороже миллиона иен.

— Хья!?..

— Но это совсем узкоспециализированные модели, так что для обычной работы отец в основном пользовался теми, что стоили где-то триста-пятьсот тысяч.

— Д-даже так это всё равно ужасно дорого… Ничего себе…

Стоило ей услышать реальные суммы, как вся комната разом начала казаться складом предметов роскоши, и Фука невольно застыла на месте.

— А та камера раньше стояла вон там.

Но Юкито, конечно, давно привык к этой комнате. Он небрежно подошёл к столу, по привычке отодвинул стул и указал на верхнюю часть книжной полки, встроенной в стол.

— Рабочие камеры всегда убирались вот в такие шкафы с контролем влажности. Так что если какая-то оставалась снаружи, это было редкостью. После того, как все сказали, что отец погиб, и у нас прошли похороны, я впервые зашёл сюда и увидел её вот так. Раз она лежала не в шкафу, значит, это была не рабочая камера… ну, я и подумал, что, может, смогу её одолжить. А оказалось, это вообще плёночник, а не цифра. Пока разобрался, как им пользоваться, убил кучу времени, а денег сколько ни получай на карманные расходы — всё равно вечно не хватает. Утомительно, честное слово.

Юкито говорил удивительно легко, но в его голосе одновременно слышались и гордость, и какая-то печаль. И Фука уловила в его словах едва заметное несоответствие.

— Когда ты сказал «все сказали, что он погиб»… что ты имел в виду?

— Смерть отца так и не была подтверждена. Он пропал во время поездки на съёмку. Поднялся в горы, где надо регистрироваться как альпинист, но когда день спуска прошёл, а он не вернулся, тела так и не нашли.

— !

— Наверное, именно поэтому. На похоронах в гробу никого не было, и даже спустя три года я всё ещё не чувствую, что он умер. Мне всё время кажется, что однажды он просто вернётся… Вот потому я до сих пор не могу заставить себя тронуть остальные камеры, которые тут лежат. Если бы я без спроса полез в его дорогущую рабочую технику, он бы меня точно отругал.

Сказав это, Юкито присел на корточки перед шкафом с контролем влажности.

— А ещё после того, что случилось с отцом, мама стала постоянно капать мне на мозги, лишь бы я держался подальше от фотографии. Мол, «этим зарабатывают единицы» и «вложений больше, чем отдачи». Всё время это повторяет. Честно говоря, надоедает.

— Понятно…

— Поэтому я и хочу оставить после себя хоть какой-то след в этом конкурсе. Не столько ради того, чтобы стать профессионалом, сколько ради доказательства, что я по-настоящему люблю фотографировать. Вот почему я каждый день благодарен тебе, Ватанабэ-сан, за то, что ты согласилась стать моей моделью. И… есть ещё одна вещь, за которую я тайком благодарен отцу.

— А? Отцу? За что?

— За то, что он доказал: другой мир существует.

Юкито снова поднялся.

Только смотрел он не на фотографию, а на заключённую в рамку страховую брошюру.

На фоне величественного пейзажа — золотых цветов и синих горных вершин — женщина в деловом костюме, чем-то похожая на самого Юкито, улыбалась, держа в руках бумаги с планом страхования жизни.

— Если в другой мир и правда можно так просто попасть, то, может, отец во время того несчастного случая в горах просто оказался в другом мире… и сейчас где-нибудь там счастливый бегает и всё подряд фотографирует.

— …Да. Я тоже надеюсь, что так и есть.

Фука впервые с тех пор, как вошла в комнату, сделала шаг вперёд и встала рядом с Юкито. С некоторой робостью, но всё же желая его утешить, она тихонько взяла его за руку.

— Что-то у нас разговор вышел мрачноватый. Прости. Теперь ты расскажи мне о своих родителях, Ватанабэ-сан.

— Д-да, конечно. С моей мамой ты уже знаком. В Илефе она работает в службе общественной безопасности, так что обычно бывает там. А почти всеми бытовыми делами здесь, в Японии, занимается мой папа…

«Страхование, поддерживающее ваш уникальный жизненный путь». Фото: Ооки Юкито

Поглядывая на слоган, напечатанный внутри рамки, они ещё долго болтали о семьях — о повседневных мелочах, смешных историях и взаимных обидах.

◇

— Далее — президент фотоклуба Ооки Юкито.

— Да.

На школьном собрании в начале июня, когда лето уже почти стояло на пороге, Юкито услышал своё имя и вышел на сцену.

— Ученик второго года старшей школы Минами-Итабаши, Ооки Юкито. Настоящим награждается за второе место в первом Токийском фотоконкурсе школьной повседневности.

Впервые с церемонии вручения аттестата в средней школе Юкито снова проделал весь официальный ритуал: принял грамоту из рук директора и с деревянной неловкостью поклонился.

— Прошу всех наградить его тёплыми аплодисментами.

По вялой команде ведущего из студсовета ученики ответили ему столь же вялыми хлопками. Всё ещё двигаясь скованно, Юкито спустился со сцены и вернулся на своё место в строю класса.

— Молодец. Поздравляю.

Тэцуя, сидевший ближе к передним рядам, легко ткнул его в плечо и протянул кулак для поздравления.

— Спасибо, дружище.

Это неожиданно искреннее поздравление от друга тронуло его куда сильнее, чем рассеянные аплодисменты всей школы. Может, именно поэтому —

— Эх, жаль, что я сидела не впереди. Тогда я бы успела поздравить тебя раньше, чем Комияма-кун.

Фука, стоявшая в списке посещаемости прямо перед ним, чуть надув губы, заговорила с ним, пока он ещё держал в руках грамоту.

— Но ведь именно тебе я первой сказал, что занял место, Ватанабэ-сан.

— Сначала я и сама так думала, но потом увидела Комияму-куна… и поняла: нет, это всё-таки другое. Сейчас ведь официальное награждение на школьном собрании. Я хотела вернуть тебе тот долг за фестиваль хризантем.

Она повернулась к Юкито, и тихим, но отчётливым голосом с милой улыбкой сказала:

— Поздравляю, Ооки-кун.

— Спасибо. Это всё благодаря тебе, Ватанабэ-сан.

Они улыбнулись друг другу.

◇

Даже после того как глава клуба занял второе место на Токийском фотоконкурсе школьной повседневности, желающих вступить в фотоклуб так и не прибавилось.

Это стало ясно уже по той самой вялой реакции на школьном собрании. И всё же Котаки Идзуми, которая пока оставалась единственной первогодкой в клубе, была этим недовольна.

Юкито ей по-прежнему не нравился, но она всё-таки была вынуждена признать, что отмеченный наградой снимок действительно хорош. Ей даже было немного досадно, что он не взял первое место.

Фотографию, распечатанную заново, выставили у входа в полутёмную комнату фотоклуба, но всего лишь в маленькой рамке формата L, без всякого увеличения. Возможно, и поэтому она почти не привлекала внимания.

— Да забудьте уже про фотографию — у него даже чувство оформления ужасное. Неудивительно, что никто её не замечает.

Поправив на плече школьную сумку, в которой лежала унаследованная от дедушки камера, Идзуми пожала плечами.

— Сэмпай уже пришёл? А, ещё нет. Ну вот. Поэтому я и остаюсь единственным новичком.

Бурча себе под нос на отсутствующего президента клуба, Идзуми заглянула в комнату, с силой захлопнула дверь и стала ждать Юкито внутри.

От удара фотография, висевшая в коридоре, слегка дрогнула.

На ней Ватанабэ Фука — с закатанными рукавами джерси, в пятнах земли после работы на клумбе — сидела на её краю, пила ячменный чай из пластиковой бутылки и выглядела до невозможности освежённой.

«Ясный знак доверия между фотографом и моделью. Не припомню снимка, после которого мне так сильно захотелось ячменного чая», — прокомментировал один из членов жюри.

На этом снимке был запечатлён один обычный момент из школьной повседневности Ватанабэ Фуки.