Ватанабэ Фука хорошо разбирается в японских фамилиях

— ДА НИ ЗА ЧТО МЫ СЕЙЧАС НЕ ПОЙДЁМ ДОМОЙ!!

— Да ни за что мы сейчас не пойдём домой!!

— Сэмпай!? Ты чего вдруг орёшь!?

Идзуми, прошедшая вслед за Юкито через раздвижную дверцу шкафа, уставилась на него во все глаза. Эльфийская Ватанабэ тоже выглядела ошеломлённой его внезапным воплем.

— О-Ооки-кун!? Что случилось!?

— Да ни за что мы сейчас не пойдём домой!!

Он выкрикнул это снова.

— Н-Но ты же сам ужасно нервничал из-за того, что идёшь в Наче Ривиру?

— Да, нервничал! Но это ещё не значит, что надо разворачиваться, не пройдя и десяти метров от входа!!

— Э-э...

— Ты только подумай! Если человек прилетел на Окинаву, но так и не вышел из аэропорта Наха, он правда может сказать, что был на Окинаве!? А если он сел в аэропорту Нью-Титосэ, но из него не вышел, можно считать, что он побывал на Хоккайдо!?

— Н-ну, на Окинаве я не была, но мне кажется, аэропорт Нью-Титосэ и сам по себе довольно впечатляющий... Ну, в смысле, немного «закрывает норму Хоккайдо»...

— Откуда мне знать!? Я сам не был ни там ни там! Стой... Ватанабэ-сан, ты была на Хоккайдо!?

— Кстати говоря, Фука-чан довольно часто привозит мне сувениры с Хоккайдо.

Юкито, конечно, стало любопытно, какие именно сувениры эльф выбирает для своей лучшей подруги, но сейчас было явно не до этого.

— В общем! Если бы тебе сказали: «Сводим тебя на Хоккайдо» или «Сводим тебя на Окинаву», а потом велели бы разворачиваться прямо из аэропорта, ты бы ведь тоже возмутилась: «Да вы издеваетесь!?» Я не говорю, что мне непременно нужно отправиться в великое приключение или пробудить какие-нибудь скрытые силы! Но хоть что-нибудь новое я тут увидеть хочу!

— Т-так это работает?

— Да, именно так это и работает! И вообще — Ватанабэ-сан, ты только что совершенно будничным тоном бросалась словами вроде «Сан-Альф», «Король Демонов» и «парящий остров-тюрьма», а потом просто... пошла дальше!? Разве такие вещи не надо, ну не знаю, подавать с большим весом!?

— А-а, да... У Фуки-чан и правда есть такая привычка.

— Но ты сам подумай, Ооки-кун. Когда японец рассказывает кому-то о своих корнях, он же не начинает с чего-то вроде: «А, кстати, моя фамилия Ватанабэ происходит от Ватанабэ-но Цуны, легендарного самурая-истребителя демонов из линии Сага Гэндзи»? Нет ведь? О таком вообще не говорят.

— Н-ну нет, но... это же совсем другое!

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, но для меня это как раз одно и то же.

Ватанабэ слегка улыбнулась и опустила взгляд.

— К слову, есть теория, что фамилия Ооки пошла от знатного рода из южной части Осаки. Тогда она читалась как Ооги и ещё связывалась с кланом Сува.

— Никогда бы не подумал, что попаду в другой мир и начну слушать от эльфийки... этимологию своей совершенно не примечательной фамилии. И почему ты говоришь это с таким серьёзным лицом?

— Да ладно! Фамилия Ооки довольно редкая! Она даже в топ-300 по Японии не входит!

— Откуда ты вообще знаешь о моей фамилии больше, чем я сам!? Да я сомневаюсь, что даже мои родители это знают!

— Потому что Ооки — фамилия, которую эльфы часто выбирают себе в Японии!

— Что значит «фамилия, которую эльфы часто выбирают»!? Я впервые в жизни слышу такую формулировку!

Юкито едва не рухнул на колени, схватившись за них руками. И без того слишком многое обрушилось на него разом, а тут ещё посреди широких травянистых просторов другого мира он вдруг узнавал рейтинг японских фамилий, популярных у эльфов.

— На первом месте среди фамилий, которые эльфы чаще всего берут, перебираясь в Японию, — Мори.

— Это звучит как название какого-то короткого ролика.

— На втором — Ооки. А вот имя Юкито... для эльфа оно звучит слишком уж круто. Прямо настолько идеально, что даже как-то нереально.

Не надо говорить, что оно крутое, ещё и так смущённо ёрзая. У него от этого сердце колотиться начинало.

Почувствовав за спиной ледяной взгляд Идзуми, Юкито кашлянул и жестом попросил Ватанабэ продолжать.

— ...А с третьего по пятое?

— Осуги, Ватанабэ и Дзюгами.

— Дзюгами?

— Это фамилия с иероглифами «дерево» и «бог» — 「樹神」. Обычно её читают как Кодама, как у древесного духа, но это слишком уж созвучно слову «детский дух», поэтому многие эльфы предпочитают варианты Дзюгами или Дзигами. Такая фамилия и правда существует, особенно часто встречается в префектуре Айти.

— Это... правда реальная фамилия? Стой, хочешь сказать, в Айти много эльфов?

— Может быть. Лично я никого не знаю, но...

В этом «но» ясно чувствовалось: пусть сама она с ними и не знакома, такие всё же есть. Юкито невольно поёжился от этой мысли.

По крайней мере, теперь он окончательно убедился, что Ватанабэ Фука — далеко не единственная эльфийка в Японии.

— Фамилии, связанные с деревьями, и правда звучат по-эльфийски, но тогда... почему Ватанабэ?

— Современные Ватанабэ в основном происходят от людей, которые переправляли людей через реки или занимались строительством судов. Разве это не подходит эльфам, которые перебрались с окраин Наче Ривиры в далёкий мир вроде Земли?

Юкито никогда не задумывался о собственной фамилии настолько глубоко, но когда эльфийская Ватанабэ сказала это так уверенно, всё почему-то и правда зазвучало очень убедительно.

И как раз в тот момент, когда он уже почти готов был принять это без лишних вопросов, мысли ему резко перебил острый голос Идзуми.

— Не хочу мешать твоему духовному просветлению, но, серьёзно, сэмпай, тебя правда устраивает, что всё, что ты узнал в другом мире, — это пятёрка самых популярных у эльфов фамилий?

— А... нет. Нет, не устраивает, не устраивает, но...

Юкито переводил взгляд с холодного лица Идзуми на мягкую улыбку Ватанабэ, и голос у него сам собой становился тише.

— ...мне кажется, в целом я уже понял почти всё, что хотел узнать.

— ...Серьёзно?

— Д-да. Потому что Ватанабэ-сан уже всё мне объяснила. Эльфы Наче Ривиры — Сан-Альф — искупают грехи своих предков. Король Демонов, погрузивший их мир в хаос, был одним из них. Перед самым поражением он сбежал куда-то на Землю. И вот уже двести лет Сан-Альф запрещено покидать этот парящий остров-тюрьму, на котором мы, как выяснилось, сейчас стоим, — Астотиран. Чтобы искупить свою вину, они расселились по Земле, скрывая свою сущность, растворяясь среди людей и разыскивая Короля Демонов, чтобы его победить. В этом их грех. И в этом же их искупление. Ватанабэ-сан — одна из них, а тайна её народа — это и её собственная тайна.

— ...Ничего себе. Ты всё это запомнил, услышав один раз?

— Ну, ты сама сказала.

— Фука-чан. Сейчас вообще-то не время смотреть на него влюблёнными глазами. Тут бы, наоборот, насторожиться.

Идзуми и правда выглядела слегка напуганной тем, что Юкито почти слово в слово воспроизвёл объяснение Ватанабэ.

— Если честно, я до сих пор понимаю этот мир и самих эльфов только на самом поверхностном уровне. Так что не думаю, что имею право что-то комментировать или вмешиваться в ситуацию Ватанабэ-сан.

— ...Ты это серьёзно говоришь?

— Серьёзно. Особенно если учесть, что мы даже десяти метров от этого шкафа не отошли. Я не настолько поверхностный и беззаботный, чтобы уже сейчас делать какие-то выводы. Но... есть одна вещь, которую я хочу попробовать. То, о чём я давно думаю.

Он обернулся к самой границе между мирами — к порталу.

— Мы ведь всё ещё можем ходить туда-сюда, верно?

Убедившись в этом, он подошёл к порогу, снял сандалии, снова шагнул в комнату Ватанабэ и спустя мгновение вернулся, держа в руках кое-что ещё.

Глаза Ватанабэ округлились.

Идзуми недовольно фыркнула.

— Я хочу попробовать сфотографировать тебя в этом мире, Ватанабэ-сан. Ты не против?

Юкито поднял свой обычный плёночный зеркальный фотоаппарат и спросил эльфийскую Ватанабэ:

— Я до сих пор не понимаю, на чём именно держится ваша «магия» и от чего она зависит, но... можно я попробую сфотографировать тебя здесь?

— А... ну... не знаю.

Несмотря на то что именно она так решительно утащила Юкито в этот другой мир, это был первый раз, когда эльфийская Ватанабэ вдруг проявила явную нерешительность.

— Само собой, я никому не покажу эти снимки.

— Но это же плёночный фотоаппарат, да? Его ведь нужно где-то проявлять?

От вопроса Идзуми Юкито даже слегка расправил плечи от гордости.

— Вообще-то я председатель фотоклуба. Я и сам могу проявить плёнку в клубной комнате. К счастью, сейчас я там единственный участник — у меня даже никого на испытательном сроке нет, так что случайно эти снимки никто не увидит.

— Это что сейчас было, такое скромное хвастовство? Какой самодовольный сэмпай.

Идзуми, которая когда-то притворилась, будто хочет вступить в клуб, только чтобы его разыграть, скривилась так, словно надкусила что-то горькое.

— И потом, это же плёнка. Пока я сам её не проявлю, снимок никуда не утечёт. Если есть что-то, что нельзя фотографировать, я не буду. И уж конечно, я ни за что не стану использовать твою фотографию ни в каком конкурсе. Так что... можно?

Для Юкито такая настойчивость была нехарактерна, но перед возможностью снять то, что, вероятно, ещё никто никогда не снимал, он просто не мог сохранять хладнокровие. И сам это прекрасно понимал.

Если уж на то пошло, он едва сдерживался, чтобы не начать фотографировать хотя бы небо или облака — что угодно, лишь бы запечатлеть частицу этого мира.

— Вообще-то... сами фотографии меня не беспокоят. Идзуми-чан и так уже много снимала здесь на телефон.

— Стой, правда?

— Да.

Идзуми подняла смартфон, показывая экран. На нём был снимок существа, похожего на гигантскую ярко раскрашенную многоножку — кажется, даже крупнее большинства крокодилов.

— Ч-чего это такое!?

— Точно не помню. Несколько лет назад в лесу попалась. У Сан-Альф это вроде как считается хорошей приметой.

К тому, что гигантская многоножка может считаться символом удачи, Юкито культурно готов точно не был.

— Это Кашуканде-Аро. Его называют «живым магическим ресурсом» из-за очень высокой проводимости маны и эффективности её накопления. По-японски это называется хома-ритсу.

Хома-ритсу, значит...

Примечание переводчика:

Хома-ритсу (護摩律) — вымышленный или стилизованный термин, навеянный словом «хома» (護摩), названием священного огненного ритуала, восходящего к эзотерическому буддизму, особенно к школе Сингон в Японии. В реальной практике хома — это подношение в освящённый огонь деревянных дощечек (гомаги) с одновременным чтением мантр ради очищения, изгнания зла или исполнения молитв.

Суффикс -ритсу (律) обычно означает «закон» или «устав» и часто встречается в религиозном или формальном контексте. В сочетании хома-ритсу можно понимать как выдуманную или ритуализированную «доктрину хома» либо «закон священного огня» — выражение, которое, вероятно, должно создавать ощущение мистической, обрядовой силы в художественном или стилизованном мире.

Юкито едва не брякнул: «Да это же вообще не настоящее японское слово», — но вовремя проглотил реплику.

— Панцирь идёт на броню, лапы — на оружие и инструменты, внутренности — на лекарства, а голова, говорят, отгоняет зло. Если поймать взрослую особь, её можно продать за сумму, которой семье хватит на целый год. На фото Идзуми-чан была ещё молодая особь, так что она только щёлкнула её издалека.

При всей странности услышанного, когда первый шок прошёл, Юкито снова невольно улыбнулся.

— Да, вот именно такие вещи. Я хочу ещё увидеть и услышать больше об этом мире... и сделать его фотографии.

Даже не в фэнтезийном мире это было бы естественным желанием. Когда попадаешь в новое место, хочется увидеть и пережить то, чего никогда прежде не видел.

А если заодно это поможет ему лучше понять корни Ватанабэ, то уж тем более он никак не мог этого не хотеть.

— Я не против того, чтобы ты снимал. Если бы у нас было больше времени, я бы даже могла отвести тебя в деревню Сан-Альф. Там ты смог бы сфотографировать много всего. Но...

Ватанабэ виновато посмотрела на фотоаппарат в его руках.

— Мне просто кажется... этим фотоаппаратом лучше не пользоваться.

— А?

Он машинально опустил взгляд на камеру, не понимая, откуда взялось это неожиданное возражение.

— Честно говоря, мне было бы спокойнее, если бы ты пользовался смартфоном или обычным цифровым фотоаппаратом. Даже если снимок куда-то утечёт, на нём не будет данных о местоположении, а если кто-то увидит странные растения или существ, то, наверное, просто подумает, что это косплей или компьютерная графика.

Такое лёгкое отношение к тайне другого мира само по себе было поразительным, но раз уж эльфийская Ватанабэ говорила именно так, Юкито оставалось только принять это.

И всё же от этого её настороженность по отношению именно к его плёночной камере становилась лишь загадочнее.

Потом, смущённая, но всё же решившаяся, она слегка покраснела и наконец сказала:

— Может, я ошибаюсь. Но мне кажется, твой фотоаппарат, Ооки-кун, — это не просто обычный плёночный фотоаппарат.

— ...!

У Юкито перехватило дыхание.

— Я ещё с прошлогоднего фестиваля хризантем об этом думала.

— Ч-что именно?

— Там было столько красивых цветов... так почему же ты сфотографировал именно мою «Томоэ Нишики» — ничем особо не выделявшуюся — ещё до того, как убедился, что она моя?

— Ну это потому, что...

Он уже собирался сказать, что просто увидел табличку с именем. Что цветок показался ему прекрасным объектом для съёмки.

Но слова застряли в горле.

Будь он похитрее — или не относись так серьёзно к Ватанабэ Фуке, — он бы так и ответил и на этом выкрутился.

Но совесть Юкито не позволяла ему лгать. Не той девушке, в которую он когда-то влюбился — и в которую хотел влюбиться снова.

Мысль о том, что это был прекрасный объект для съёмки, пришла уже потом.

Правда же заключалась в том, что один-единственный цветок в видоискателе засиял ярче всех остальных.

И только уже построив кадр, сняв это сияние, он заметил табличку с именем — Ватанабэ Фука.

Но о том, что объект в видоискателе иногда вот так сияет, Юкито до сих пор никому не рассказывал — даже самой Ватанабэ.

— Ты ведь начал фотографировать меня этим фотоаппаратом прямо перед тем, как признался мне, да? А потом... стал видеть меня как эльфийку.

Строго говоря, фотографировать он начал за три-четыре дня до признания. Но по его замявшемуся лицу Идзуми и без того всё поняла — теперь это уже было неважно.

— И я подумала... может, у этого фотоаппарата есть какая-то загадочная сила или механизм. Что-то, что реагирует на нашу ману, на наши чары сокрытия... или разрушает их.

Отрицать этого Юкито не мог.

Иногда что-то в видоискателе и правда начинало сиять, ощущаться особенно ярко — независимо от того, осознавал он это сам или нет.

Такое не объяснишь обычной наукой. Во всяком случае, теми знаниями, которые были у него.

Это лежало в той же плоскости необъяснимого, что магия Ватанабэ или шкафная дверца, ведущая в другой мир.

И единственная причина, по которой Юкито до сих пор не смотрел на это именно так, была проста: ему просто не хотелось.

Он и сам всегда чувствовал, что это странно. Необычно.

Но ведь фотоаппарат принадлежал его отцу. В конце концов это была всего лишь камера. Ничего такого, что прямо говорило бы об обратном, до сих пор не происходило.

Вот он и не копал глубже. Не задавался этим вопросом. Ни с кем об этом не говорил.

А со стороны Ватанабэ всё выглядело иначе — как некий артефакт, ломающий магию. Опасная вещь. Почти святыня.

В конце эпохи Эдо и в эпоху Мэйдзи в Японии ходили суеверия, будто фотоаппарат может украсть душу.

И вот теперь, уже в эпоху Рэйва, эльфийка всерьёз считала, что фотография способна сводить на нет магию другого мира. Луи Дагер и Альфонс Жиру, стоявшие у истоков дагеротипии, такого бы точно не вообразили.

— Стой. По твоему лицу видно — неужели это правда!?

Увидев, что Юкито молчит и явно не находит себе места, Идзуми подозрительно сощурилась.

— Н-нет! Не в этом дело! Не в этом! У моего фотоаппарата нет никаких фэнтезийных функций! Но...!

Слова у него не находились.

Он просто не знал, как это объяснить.

С точки зрения Юкито, объект съёмки в кадре «сияет». Но если взять ту же «Томоэ Нишики» эльфийской Ватанабэ, сам цветок ведь на самом деле не светится.

Скорее это выглядело так, словно свет поднимается из-за самого объекта и давит к его глазам, отчего тот резче выделяется в видоискателе.

Даже этот свет всякий раз ощущался по-разному — иногда белым, иногда золотым, — но это не был свет в буквальном, физическом смысле. Это было крайне субъективное, чувственное явление, которое почти невозможно описать словами.

— Но если ты так говоришь, значит, с ним и правда происходит что-то не то, верно? Что-то совсем не такое, как ожидала Фука-чан.

Вот это, по крайней мере, было чистой правдой.

— Я просто... не умею толком это объяснить. Это слишком чувственное ощущение, и мне кажется, если я начну подбирать слова, вы после этого точно больше никогда не позволите мне фотографировать Ватанабэ-сан...

— Ну тогда с этого момента тебе запрещено когда-либо ещё фотографировать Фука-чан.

— Котаки-сан... ты меня настолько ненавидишь?

— Если рядом с Фука-чан крутится кто-то подозрительный и пытается сбить её с пути, возможно, единственный выход — казнь.

Если оставить Идзуми наедине с её радикальными приговорами, Юкито казалось, что он не только лишится доступа в другой мир, но вообще больше не сможет приблизиться к эльфийской Ватанабэ.

— Ладно-ладно, скажу. Я действительно никому об этом раньше не говорил и, если честно, даже не знаю, относится ли это к кому-то, кроме меня самого. Поэтому и молчал.

— Хорошо. Раз уж это твоя последняя защита, я её выслушаю.

— Ты даже вступительное слово мне не дала произнести...

Пробормотав это себе под нос, Юкито передал Идзуми фотоаппарат — одну из десяти важнейших вещей в своей жизни.

— Когда я смотрю в видоискатель... объект съёмки начинает сиять.

— А? Что ты вообще несёшь?

— То, на что я навожу камеру, начинает сиять. Будто просит: сними меня. И когда я всё-таки нажимаю на спуск, кадр обычно выходит удачным.

— Да не бывает таких странных камер.

— То есть эльфы, магия, другие миры и парящие острова-тюрьмы — это бывает, а фотоаппарат, который помогает мне делать хорошие снимки, — уже нет!?

Если уж всё остальное внезапно оказалось реальным, то разве камера, которая просто подсвечивает хороший объект для съёмки, не самая безобидная странность из всех?

Ощущая, будто прямо сейчас столкнулся с величайшей несправедливостью в своей жизни, Юкито сам не заметил, как повысил голос.

— Хочешь — возьми и посмотри прямо сейчас. Просто загляни в видоискатель!

— Эээ? Мне совсем не хочется прижиматься лицом к камере, насквозь пропитанной твоей кровью и потом, сэмпай.

— Это сейчас точно был не комплимент моей преданности фотографии, да!?

Юкито так и захлебнулся в нескончаемом потоке её несправедливых выпадов, что совершенно не заметил, как эльфийская Ватанабэ напряглась, а на её лице проступило тревожное выражение.

— Ну... ладно, ничего не поделаешь. Я уже и так знаю, что магия существует, и если кроме Фуки-чан на Земле живут и другие эльфы, то пара-тройка необъяснимых вещей уже не выглядит такой уж невероятной. Давай сюда, сэмпай. Проверю, правда ли то, что ты сказал.

— Какая же ты всё-таки командирша... Только не урони.

— Я много чего наговорила, но даже я не стану обращаться с точным прибором небрежно.

Идзуми уже потянулась принять фотоаппарат — неожиданно осторожно, обеими руками, — как вдруг...

— П-подожди!

Фука внезапно встала между ними, и Юкито с Идзуми оба невольно отдёрнули руки.

— Ватанабэ-сан?

— Что такое, Фука-чан? Это было внезапно.

— Эм... прости. Просто... я хочу сама это проверить.

— А? — Что?

— Я хочу сказать, если этот фотоаппарат и правда заставляет что-то сиять в видоискателе и если у него есть какая-то связь с магией, то... мне кажется, проверять его должна именно я. Разве не так? Ну, то есть, Идзуми-чан... даже если ты посмотришь на магический артефакт, ты ведь всё равно не сможешь понять, действительно ли он магический, верно?

— Ну, в общем да, но если верить тому, что сказал сэмпай, какая разница, кто в него посмотрит?

— Д-да, это так, но! Но, эм... у фотоаппарата Ооки-куна же нет цифрового экрана, да? Значит, чтобы посмотреть в видоискатель, лицом... ну, носом... всё равно придётся, понимаешь... коснуться его...

— Угу. И?

— В-вот поэтому проверю его я! Ладно!? Ооки-кун!

— А? Ну... с моей точки зрения, если эффект сияния увидит кто-то ещё, то уже неважно, будет это Ватанабэ-сан или Котаки-сан...

— Тогда я беру!

Совсем раскрасневшись, эльфийская Ватанабэ протянула к нему обе руки.

— А, да. Держи.

Поддавшись её неожиданному напору, Юкито передал ей камеру.

— Я буду обращаться с ней очень бережно!

С тем же пылом она приняла её в руки, слегка удивилась тяжести, но быстро поудобнее перехватила и тихо выдохнула.

— Я впервые держу в руках такую... основательную вещь.

Смущаясь, она подняла камеру к лицу и, переводя дыхание, тихо пробормотала, рассматривая её:

— Ооки-кун... она ведь такая большая, да?

— Э? А, ну... да. Пожалуй.

— У меня ладони маленькие, так что я не уверена, что смогу как следует её ухватить... И эти бугорки сбоку — я думала, они мягкие, а они совсем твёрдые.

— Фука-чан, ты сейчас вообще о чём говоришь?

— А? О фотоаппарате, конечно. А почему у тебя такое лицо, Идзуми-чан?

— Меня одновременно радует, что в нашем возрасте ты ещё можешь говорить такое с совершенно невинным лицом, и пугает это до глубины души. И сэмпай — если ты сейчас думаешь о чём-то пошлом, я тебя правда убью.

Если уж честно, разговор в двусмысленную сторону уводила скорее сама Идзуми. Но взгляд, который она бросила на Юкито, — самый по-настоящему убийственный из всех, какие он в жизни видел, — заставил его покорно кивнуть.

Совершенно несправедливо.

— Н-ну тогда, с твоего позволения...

Не замечая их короткой перепалки, Ватанабэ вежливо склонила голову перед фотоаппаратом и приблизила лицо к видоискателю.

От того, что она прижала лицо к той же поверхности, к которой обычно прижимался он сам, где в жаркие дни наверняка оставались следы его пота, у Юкито внутри смешалось какое-то слишком уж странное, сбивающее с толку чувство.

Надо было хотя бы протереть его спиртовой салфеткой перед тем, как отдавать.

Но теперь уже поздно. Она уже смотрела в видоискатель.

И даже когда камера закрыла почти всё лицо, эта собранная, красивая эльфийка всё равно оставалась ослепительной.

— Эм... только постарайся не смотреть прямо на солнце...

Она слегка кивнула, а Идзуми поочерёдно сверлила взглядами то её, то его.

Ватанабэ провела объективом от неба к травянистой равнине, потом к облакам, потом к далёкому лесу. Мимоходом посмотрела на Идзуми — и затем на Юкито.

И именно в этот миг это произошло.

— А... э!!

Раздался чистый, тонкий звук — словно лопнула хрупкая стеклянная бусина.

Эльфийская Ватанабэ вскрикнула и отшатнулась от камеры, будто обожглась.

— Фука-чан!

— Ватанабэ-сан!?

А потом, словно из неё разом ушли все силы, она рухнула на колени...

— Я... уронила фотоаппарат...

— и, прижав камеру Юкито к груди, будто стараясь уберечь её от падения, сама наконец завалилась на траву и потеряла сознание.

— Ф-Фука-чан! Что с тобой!?

— Ватанабэ-сан!

Юкито и Идзуми в панике бросились к ней. Она всё ещё прижимала камеру к себе, словно до последнего не давая ей упасть, но в пальцах уже не осталось ни капли силы. Когда Идзуми попыталась её перевернуть, руки Ватанабэ безвольно разошлись в стороны.

— Что происходит!? Фука-чан, очнись! Фука-чан!!

На их крики она никак не реагировала, и лицо Идзуми мгновенно побледнело.

— Да что это вообще за фотоаппарат такой!?

Схватившись за ремешок, Идзуми почти швырнула камеру обратно Юкито, голосом, в котором паника смешалась с гневом.

Потом она поспешно наклонилась к лицу эльфийской Ватанабэ и прислушалась. Через несколько секунд у неё вырвался слабый вздох облегчения.

— Слава богу... дышит. Фука-чан, ты меня слышишь? Ты как? Можешь встать?

Но как бы мягко она ни звала её, ответа не было.

— Это плохо. Что нам делать...? Сэмпай! Да что у тебя за фотоаппарат такой!?

— Я-я не знаю! Ничего подобного раньше не было...!

— Но это случилось ровно в тот момент, когда она навела его на тебя! Я сама видела!

— Д-да, но даже так — я ничего не делал! Я вообще не понимаю, что произошло!

Юкито и сам прекрасно видел: Ватанабэ рухнула ровно после того, как направила объектив на него.

Но он сам ничего не почувствовал. Ни странного ощущения, ни предупреждения — он был так же растерян, как и она.

— Забудь об этом! Сейчас главное — с этим фотоаппаратом явно что-то не так! Что у него с видоискателем!?

— Д-даже если ты так спрашиваешь...

Ничего не понимая, но и не в силах бездействовать, Юкито, пока на него продолжали орать, робко поднял фотоаппарат к глазам и заглянул в видоискатель.

Но ничего необычного там не было. Всё то же небо, всё та же равнина. В кадре — Ватанабэ с Идзуми, как и всегда.

Даже обычного для него сияния не было — по крайней мере, сейчас. Всё выглядело совершенно нормально.

— Что... что вообще случилось с Ватанабэ-сан...?

— Если Фука-чан не очнётся, у нас будут большие проблемы!

— Слушай, ну это уже слишком... Она же дышит, разве нет?

Опасаясь, что Идзуми сейчас буквально выхватит нож с криком: «Это ты навредил Фука-чан!», Юкито покосился на лежащую без сознания эльфийку. Дыхание у неё было спокойным, цвет лица тоже выглядел нормальным.

— Да не в этом дело! Посмотри назад!

— А?

В голосе Идзуми смешались раздражение и недоверие, когда она резко бросила ему это.

— Назад...?

Юкито обернулся — и перед ним оказалось всё то же знакомое пространство: синее небо, бескрайняя травянистая равнина и далёкий лес.

Он всё ещё не до конца понимал, почему это место следует называть парящим островом-тюрьмой, но по крайней мере на первый взгляд ничего особенно опасного здесь не наблюдалось...

— А!

В следующую секунду он понял всё сразу.

Того, что должно было быть здесь, не было.

Того, что они с Идзуми уже видели раньше.

Оно исчезло.

— Портал-шкаф... пропал.

Раздвижной шкаф, который должен был соединять комнату эльфийской Ватанабэ с этим миром, связывая Японию и другой мир — Наче Ривиру, — исчез без следа.

Даже ничего не понимая в магии и устройстве иных миров, Юкито без труда догадался, что внезапный обморок Ватанабэ как-то с этим связан.

Он машинально посмотрел на часы на левом запястье. Было уже почти пять вечера.

— Эм... время здесь и в Японии идёт одинаково?

— Насколько я знаю — да. Здесь и в Японии время течёт одинаково. Если на твоих часах пройдёт час, то и в Японии пройдёт час. Вот почему я и паникую.

— Есть... хоть какие-то признаки, что она скоро очнётся?

— Никаких. Она даже не храпит, так что, думаю, это не что-то неврологическое. Но всё равно я не хотела трясти её слишком сильно и сделать хуже. Даже пощёчины лёгкие пробовала — без толку.

Юкито понятия не имел, при чём тут храп и работа мозга, но, даже если не считать полного отсутствия у Идзуми стеснения в обращении с другой девушкой, держалась она куда собраннее, чем он сам.

— А-а пульс?

— Я и так паникую, понятно!? У меня самой сердце колотится так, что я ничего нормально не нащупаю, и я понятия не имею, какой у Фуки-чан вообще нормальный пульс!

Вообще-то физиология эльфов и правда могла отличаться от человеческой. Но школьные медосмотры она ведь проходила без проблем, значит, возможно, особой разницы и не было.

— Я даже не знаю, какой пульс должен быть у обычного человека. Мы оба сейчас не в спокойном состоянии, а сигнала нет, так что даже загуглить не можем.

Ну да — если портал исчез, то и слабый сигнал, тянувшийся с другой стороны, исчез вместе с ним.

— Т-тогда нам остаётся только... сидеть здесь и ждать, пока Ватанабэ-сан не придёт в себя?

— В идеальном мире — да.

Идзуми нахмурилась и поднялась на ноги.

— Но скоро стемнеет.

— Погоди... что?

Он посмотрел на горизонт. Где здесь восток, запад, север или юг, он, конечно, не понимал, но одна часть неба уже явно начала наливаться оранжевым светом заката.

Раз уж они всё ещё были в школьной форме, он не особо обращал на это внимание, но температура тут ощущалась примерно такой же, как в Японии. Днём это ещё было терпимо, а вот ночью здесь вполне могло резко похолодать.

А вокруг — сплошная открытая равнина, до любой цивилизации, судя по всему, очень далеко. И он понятия не имел, какая именно живность водится на этом парящем острове-тюрьме. Картина с той радужной многоножкой, которую он увидел чуть раньше, совсем не помогала успокоиться.

Это была самая настоящая дикая местность. Застрять здесь с человеком без сознания на руках — ни один исход из этого не выглядел хорошим.

— Ч-ч-что нам теперь делать...?

— Если вылезет какое-нибудь дикое существо, может, ты его хотя бы сфотографируешь?

— С-сейчас не время для шуток!

Хотя она продолжала поддразнивать его, в лице Идзуми всё же мелькала странная усмешка при виде того, как Юкито мечется в панике. И это навело его на одну мысль.

— Ты выглядишь не такой уж перепуганной, как я. Котаки-сан... у тебя есть план?

— Ну да. Я, конечно, не в восторге от этого, но...

Она признала это довольно просто, переводя взгляд с лежащей без сознания Ватанабэ на Юкито.

— Видишь вдалеке тот лес? Там находится деревня Сан-Альф. Я уже бывала там несколько раз. Если доберёмся, думаю, нам помогут.

Она указала на скопление деревьев у горизонта — вероятно, на тот самый лес, который Юкито тоже заметил раньше.

— Т-тогда в чём проблема!? Если ты знаешь, где мы, почему тогда так колеблешься?

— Дело в твоём фотоаппарате. Раз нам всё равно придётся объяснять, что случилось с Фука-чан, у тебя могут забрать камеру и начать её изучать. В худшем случае тебя вообще сочтут преступником.

— Это справедливо. Но после всего случившегося мне и самому уже хочется узнать, что это за фотоаппарат на самом деле. Если эльфы смогут это выяснить — пусть выясняют. Если меня за это немного отчитают, ну и ладно.

— Есть ещё одна проблема. Если мы доберёмся до деревни, нас, скорее всего, отправят обратно в Японию — в дом Фуки-чан. Но... человек, к которому нам придётся обращаться за помощью, ну...

Выражение лица Идзуми наконец-то стало по-настоящему мрачным.

— У меня никогда не было ощущения, что я ей особенно нравлюсь. А после того, что только что случилось... я, если честно, боюсь, что из-за этого у Фука-чан могут отнять её жизнь в Японии.

— В смысле? Это кто-то важный среди эльфов? Что-то вроде старейшины Сан-Альф?

— Дело не в положении. Важно то... кем она приходится нам.

Идзуми ответила тихо, и в её голосе слышалась самая настоящая усталость.

— Та, у кого нам придётся просить помощи в той лесной деревне, — мать Фуки-чан. Её зовут Ватанабэ Рёка. И да... она эльфийка. Одна из Сан-Альф.