Счастливый финал промышленного типа

Звонок, знаменующий начало обеденного перерыва, неизменно заряжал учеников энергией.

Вокруг Отани-куна, самого популярного парня в классе и игрока футбольного клуба, собрались ребята из баскетбольной и бейсбольной секций, образовав своего рода спортивную коалицию. Следом подтянулись и девчонки — из тех жизнерадостных особ, что носят форму нараспашку. Начался весёлый обеденный перерыв. Какая же чушь.

Но сегодня Сакуры, которая обычно была душой этой компании, среди них не было.

При этом в атмосфере вокруг этой группы не чувствовалось и намека на дискомфорт. Пустота, оставленная Сакурой, казалось, была плавно заполнена звонкими голосами других учеников, будто ничего и не изменилось.

Я наблюдал за ними со стороны и тихо вздохнул.

Где-то глубоко внутри я надеялся, что необъяснимое отсутствие Сакуры бросит хоть тень на привычную рутину этой компании.

И в то же время я презирал себя за столь эгоистичное желание.

Никто не делает трагедии из того, что старшеклассник пропустил один учебный день без предупреждения. Скорее всего, никто даже не удосужился отправить сообщение на телефон Сакуры. Даже если бы кто-то из близких друзей решился на это, такая чрезмерная опека выглядела бы просто кринжово. Ребята из «первого эшелона» были слишком умны, чтобы совершать подобные ошибки. Да и в любом случае, писать ей было бессмысленно. Сакура ушла без телефона. Сколько бы сообщений ей ни присылали, они лишь заставляли бы её мобильник вибрировать на пустой парте.

Обычно я внимательно слушаю учителей, но сегодня слова пролетали мимо ушей.

Я всё думал, стоит ли мне уйти пораньше и начать искать Сакуру. Или даже пойти в полицию.

Но я медлил.

По той же причине, что и остальные.

С исчезновения Сакуры не прошло и половины дня. Я определенно волновался о том, что с ней может происходить прямо сейчас. Но какая-то часть меня верила: если я просто приду домой после школы, она уже будет там и с виноватым видом встретит меня у порога.

Закончив занятия, я отправился прямиком домой.

Но стоило мне открыть входную дверь, как я всё понял.

Сакура так и не вернулась.

Я бессильно опустился на стул за обеденным столом.

Мои мысли метались между надеждой и тревогой.

Мне было паршиво… но оптимизм еще не угас окончательно. Сакура по-своему ответственна. Она уже вовсю работала моделью и понимала, как устроен этот мир, гораздо лучше меня. Даже если она не придет сегодня, я не верил, что она решит заночевать в каком-нибудь опасном месте. Но… я также знал, что она бывает импульсивной.

Внезапно я почувствовал на лице лучи заходящего солнца.

В какой-то момент свет начал заливать комнату через окно. Похоже, я просидел за столом в прострации довольно долго.

Во рту пересохло, и я направился на кухню.

Я вспомнил, что в шкафу завалялась лапша быстрого приготовления — ту, что я купил еще при переезде.

Я налил воды в сотейник, зажег плиту, а когда вода закипела, открыл крышку стакана и залил лапшу. Оставалось подождать три минуты… или я так думал, но воды не хватило буквально на сантиметр. Пришлось вскипятить еще немного и долить. Затем я разбил яйцо в небольшую миску и взболтал его.

На обеденном столе стояли стакан лапши и миска с сырым яйцом.

Купаясь в густеющем оранжевом свете, я подцепил лапшу палочками, обмакнул её в яйцо и втянул в себя.

С точки зрения диетологии, лапша в стакане — это катастрофа. Но если есть её в стиле сукияки с сырым яйцом, чувство вины немного притупляется.

Я чувствовал себя жалко.

Поедание этого суррогата за тем же столом, где я всегда ужинал с Сакурой, только усиливало одиночество.

И тут я осознал:

Я ем этот мусор специально — чтобы подчеркнуть, что Сакуры здесь нет. Это был способ физически выразить её отсутствие в этом пространстве. Словно я играл роль несчастного, брошенного любимой девушкой парня — просто чтобы утешить самого себя.

Огромное заходящее солнце за окном… его оранжевое сияние походило на дверной проем в иное место, на таинственный артефакт из прошлого, наделенный магической силой.

Мои мысли унеслись назад.

В то время, когда я только перешел во второй класс средней школы.

Тогда я впервые в жизни влюбился.

В маленькой сельской школе я проводил дни, пытаясь заглушить чувства. Я до смерти боялся разговаривать с людьми. Класс казался мне жестоким аквариумом.

Помню школьную экскурсию классе в четвертом. Мы поехали на автобусе в океанариум. Пока все завороженно смотрели на гигантский резервуар с элегантными медузами, я замер у маленького аквариума с тропическими рыбками в стороне. Он был из тех, что стоят у кого-то дома — совершенно непримечательный. В общественном океанариуме на него и смотреть-то было незачем.

Это был крошечный, крошечный мир рыб.

Красивую, ярко-красную рыбку преследовали остальные. Её толкали со всех сторон, щипали за плавники, а она металась, пытаясь спастись.

Глядя на это, я заплакал. Подошел учитель и спросил, что случилось. Одноклассники смеялись, видя, как я внезапно разрыдался.

Та красная рыбка…

Мысль о том, что нечто столь прекрасное может быть окружено такой первобытной злобой… в детстве это привело меня в ужас.

Учитель увел меня от аквариума.

Так я и не узнал, чем всё закончилось для той красной рыбки.

В начальной школе я всегда был одиночкой. Не помню, чтобы у меня были друзья лет до десяти — хотя я честно пытался, по-своему.

Я подходил к популярным мальчишкам, пробуя подружиться. Говорил добрые слова вечно занятым учителям. Пытался утешить плачущих девочек.

Конечно, эти порывы были чистыми и искренними — детская доброта без страха и задних мыслей.

Но каждая попытка заканчивалась провалом.

На уроке физкультуры одна девочка споткнулась и заплакала. Я взял её за руку, чтобы отвести в медпункт. Сначала она не сопротивлялась. Но как только поняла, что это я, она резко вырвала руку. В итоге в медпункт её отвел другой мальчик. А у меня на ладони осталась лишь её засохшая кровь из разбитого носа.

На классном часе после уроков виноватым почему-то оказался я.

— Это он меня толкнул, — сказала она, указывая прямо на меня.

От одного воспоминания о том моменте, когда всё начало рушиться, по спине пробегает холодок.

Тогда всё было именно так.

Я пришел к пониманию: человеческое сердце ранят не оскорбления или жестокость. Хуже всего, когда твою доброту — твои лучшие намерения — другие втаптывают в грязь.

Я усвоил, что люди инстинктивно отвергают доброту от того, кого считают ниже себя.

Я начал осознавать: я не создан для того, чтобы помогать другим.

Оглядываясь назад, я понимаю, что, возможно, слишком поспешно счел это частью своей натуры. Если бы моей способности учиться и адаптироваться позволили развиваться в здоровой среде — если бы она встретила нужных людей в нужное время — может, к концу начальной школы я бы расправил плечи и стал жизнерадостным, уверенным в себе человеком.

Но тогда это было для меня попросту невозможно.

Тот бесконечный отрезок времени, который проживает каждый младшеклассник, когда один год кажется вечностью… будучи запертым в этом промежутке, окутанный тьмой собственного малодушия, я чувствовал, как мое сердце каменеет. Будто какая-то геологическая сила — нечто неподвластное мне — вылепила личность, которую я сам не узнавал, потому что свет до меня не доходил.

На мать я рассчитывать не мог. Она ни разу не пришла на день открытых дверей в школу. Стоило ей сесть за швейную машинку, как она забывала, что у неё вообще есть ребенок. Еще до того, как я начал что-то соображать, она точно так же забыла про мужа и развелась с ним.

Однажды учитель, пришедший к нам домой, сделал ей едкое замечание:

— Не рановато ли вы полностью полагаетесь на самостоятельность ребенка?

Мать ответила сухо:

— И чем же вы отличаетесь от меня? Всё, что вы сейчас сказали — «самостоятельность», «родительская любовь», «внимание к ребенку» — это просто слова, придуманные Министерством образования или школьным советом, чтобы вы могли со спокойной душой получать зарплату. По крайней мере, я осознаю свою одержимость работой. Это ставит меня выше вас. …Этому ребенку всё равно не нужны друзья.

Под «этим ребенком» она, конечно, имела в виду меня.

— Слова вроде «самостоятельность», «семейные узы» или «умение слушать детей» — ничто из этого не отражает истинную природу людей. Если просто продолжать существовать в этом мире, ты в конце концов превратишься в то, чем тебе суждено быть. Если этот ребенок проживет жизнь, даже не осознав, что он жив… что ж, уверен, из этого получится что-то подходящее.

Что спасло меня тогда, так это аниме, манга — так называемая культура отаку. Где-то в старших классах начальной школы я узнал, что такие вещи вообще существуют.

В нашем городке был всего один книжный магазин. Там была одна-единственная полка, выделенная под ранобэ. После школы я часто заходил туда посмотреть. Не купить что-то — а понаблюдать за странными покупателями, которые там ошивались.

Кто-то был толстым, кто-то худым. Кто-то в костюмах, кто-то во фланелевых рубашках и джинсах. Объединяло их — по крайней мере, на мой взгляд — то, что было невозможно угадать, что это за люди на самом деле.

Эта непостижимость — качество «труднопрочитываемости» — очаровала меня. Не мистика, не утонченность, даже не загадочность… если бы мне пришлось дать этому имя, я бы сказал «странность».

В классе мне места не было, поэтому я искал спасения в мире, к которому принадлежали они.

Я и раньше знал, конечно, что аниме, манга и игры существуют. Я наслаждался ими не меньше любого сверстника. Но я всегда думал об этих фантастических мирах как о простом источнике удовольствия.

Я ошибался. Двумерный мир спас мою жизнь, просто и ясно.

Когда я погружался в вымышленные истории, созданные кем-то другим, казалось, что моя душа может отделиться от тяжести собственного существования.

Раньше я думал, что человеческое сердце покрыто акульей кожей. Но эти истории дали мне выход — хотя бы крошечный глоток облегчения от суровой реальности, где люди постоянно трутся друг о друга своими острыми углами. Даже мимолетного мгновения спасения было более чем достаточно.

Вот почему в самый первый день второго класса средней школы я сидел у окна на своем обычном месте и читал ранобэ. Не электронную книгу — настоящую, бумажную.

Я обожаю бумажные книги. Намного больше цифровых. Такие устройства, как смартфоны и планшеты, хоть и удобны, кажутся слишком связанными с внешним миром. Мне не хочется, чтобы они были рядом, когда я хочу побыть один. Бумажные книги ни к чему не подключены. Благодаря этому кажется, что они подтверждают моё право на одиночество.

Пока все остальные в классе пытались завести новых друзей, я сидел там, демонстративно отгородившись книгой.

И это было нормально.

Я сам выбрал для себя ярлык «странного пацана». Я отталкивал людей специально. Потому что боль чуть менее острая, если ты держишь дистанцию с самого начала — по сравнению с той обидой, когда тебя называют «пустой тратой времени» после попытки сблизиться.

Девочка, сидевшая впереди меня, обернулась.

— Что читаешь?

У неё были длинные прямые черные волосы.

Я сделал вид, что не слышу. Перевернул страницу. По чистой случайности там была иллюстрация.

— Какой милый рисунок… Можно посмотреть?

Я хотел сказать «нет». Но почувствовал, что будет проще просто согласиться и покончить с этим. И я протянул ей книгу.

Я читал свежий том ранобэ в военном стиле — про солдата злой империи, который пилотирует робота, в котором живет дух девушки. Для ранобэ сюжет был довольно серьезным. Дух девушки — главная героиня — была милой, конечно, но история обходилась без фансервиса, обычного для этого жанра. Это была одна из тех серий, которую не слишком стыдно показать девчонке.

Или я так думал.

— Ой!

Она издала короткий вскрик и прикрыла рот рукой.

Я в панике перехватил книгу, пока она не упала. Почему она вдруг так отреагировала?

Нехорошее предчувствие поползло по спине. Я начал перелистывать иллюстрации одну за другой.

Чутье не подвело.

Там была страница, где дух девушки была почти полностью обнажена. Вероятно, сцена в бане — может, главный герой зашел без предупреждения. Она в смущении прикрывала грудь. Автор, должно быть, сменил тон, потому что в прошлых томах не было ни одной откровенной картинки. Ну почему именно в этом?!

Я облажался. В самый первый день нового учебного года.

Между нами повисло неловкое молчание.

После того как я раз десять открыл и закрыл рот, тщетно пытаясь что-то сказать, она наконец заговорила:

— Т-ты только ничего такого не подумай, ясно?! Мне вовсе не неловко! Мальчишки всегда на такое смотрят! Уж это-то я знаю!

Её лицо было пунцовым, пока она сверлила меня взглядом. Но чем больше она говорила, тем яснее понимала, что лишь выдает собственное смущение, и в конце концов замолчала.

Она натянуто, неловко кашлянула, а затем расплылась в широкой, преувеличенной улыбке.

— Я Сакура Кодзуки. А парень на обложке довольно крутой.

Так я познакомился с Сакурой.

Она выглядела так, будто хотела дождаться, пока я представлюсь, но со звонком зашел учитель, и она поспешно отвернулась к доске.

Что до меня, я не понимал, спас меня этот звонок или окончательно всё испортил.

Даже если бы она продолжала на меня смотреть, я бы, наверное, не смог выдавить своё имя. Я бы просто сидел, уткнувшись взглядом в пол, пережидая бурю.

Теперь же я видел только её затылок. И я уже воображал немыслимое — что она, возможно, больше никогда не повернется ко мне. (Несмотря на то, что мы сидели на соседних местах и нам по-любому пришлось бы общаться, хотя бы передавая листочки.) От этой мысли мне стало не по себе.

Казалось, этот звонок навсегда украл у меня что-то незаменимое.

Жизнь во втором классе средней школы оказалась совершенно иной, нежели в первом.

В первом классе школа была лишь временем уроков и чтения книг на переменах. Перейдя в следующий класс, я по-прежнему отдавал все силы только этим двум вещам.

Но появилось и третье занятие — навязанное мне помимо моей воли.

Я ловил себя на том, что всё чаще наблюдаю за Сакурой.

Сакура обладала одновременно и чистой, лучезарной натурой, и природным авторитетом, заставлявшим окружающих принимать её без вопросов. Излишне говорить, что люди, сочетающие в себе оба этих качества — редкость.

Вокруг её парты всегда толпились одноклассники, но сама Сакура не принадлежала ни к какой конкретной группе.

Сказать «весь класс был её друзьями» — может звучать как преувеличение, но если бы мне пришлось описать её тогдашнюю школьную жизнь одной фразой, это было бы единственно верное определение.

С кем бы ни заговорила Сакура — она не делала различий. Грубоватые бейсболисты, девочка-хулиганка, о которой ходили слухи, что она шляется по улицам до полуночи, заучка, мечтающий о карьере чиновника под влиянием какого-то сериала, отаку из тех, что не имеют проблем с общением (в отличие от меня)… и так далее.

И тогда на меня обрушилась третья задача — та, в которой у меня не было права голоса.

Я стал наблюдать за Сакурой всё чаще и чаще.

Она обладала от природы сияющим и невинным характером в сочетании с какой-то врожденной властностью, которая заставляла окружающих принимать её. Излишне говорить, что редко можно встретить человека с обоими этими качествами сразу.

Вокруг её парты всегда собирались одноклассники, но сама Сакура, казалось, не принадлежала ни к какой конкретной группе.

Если сказать: «Она дружила со всеми в классе», это могло прозвучать как ложь — но это был единственный способ описать её школьную жизнь в то время.

Она заговаривала с любым, кто к ней подходил, без тени сомнения.

Грубоватый парень из бейсбольной команды, девочка-хулиганка, о которой ходили слухи, что она бродит по улицам до поздна, чересчур прилежный мальчик, мечтающий стать чиновником из-за какого-то сериала, или отаку, который — в отличие от меня — не имел проблем с общением… со всеми.

Она объединяла людей, которые в иной ситуации никогда бы не заговорили друг с другом.

Даже ученики с совершенно противоположными характерами в итоге легко болтали, если Сакура была в центре.

Как тот будущий чиновник, который когда-то говорил: «Я не могу тратить ни минуты своего времени», но потом пошел болеть за бейсболиста на его игру и в итоге расплакался. Или та хулиганка, которая, в отличие от меня, поладила с тем добрым отаку и пошла с ним в кино на новый фильм Макото Синкая.

Подобные чудеса происходили вокруг Сакуры каждый божий день — так регулярно, что казались почти обыденностью.

Что же до меня, то даже мимолетный взгляд на неё краем глаза заставлял моё сердце сжиматься. В какой-то момент я начал надеяться, что у неё не появится парень.

Это звучит нелепо, но даже на том этапе я всё еще не осознавал, что влюблен в неё.

Я не мог признаться в своих чувствах, поэтому убеждал себя, что не позволю втянуть себя в одно из её «чудес». Даже когда Сакура, сидевшая впереди меня, пыталась заговорить, я сводил разговор к абсолютному минимуму.

По иронии судьбы, у фатума были другие планы — он захотел сблизить нас сильнее, чем кого-либо другого.

Однажды...

Мать взяла меня в семейный ресторан у шоссе. Там, совершенно внезапно, меня познакомили с господином Рёджи и его дочерью — Сакурой.

Тогда нам во всех подробностях объяснили, как познакомились моя мама и Рёджи-сан, и что они планируют на будущее.

Слушая это, я не мог закрыть рот. Рёджи-сан, видимо, тоже еще ничего не объяснил своей дочери — Сакура выглядела заметно ошеломленной.

Мы с Сакурой попросили разрешения поговорить наедине и быстро вышли из ресторана.

В углу парковки Сакура заговорила первой.

— Ты знал? Про моего папу и твою маму — про всю эту ситуацию?

— …Нет, я понятия не имел.

— Полный шок, правда?!

После этого выражение лица Сакуры менялось несколько раз.

На мгновение промелькнула радость, затем она выглядела испуганной, будто только что что-то осознала, а потом робко и неуверенно взглянула на меня.

Я слегка поднял руку. «Мы же не голосованием это решаем», — пошутила она. Было неловко.

— Кодзуки-сан… ты, случайно, не думаешь о чем-то подобном: «О нет, это такое веселое и драматичное развитие событий. Мне так хочется рассказать всем в классе. Но Кадзами-кун наверняка терпеть не может выделяться, так что, может, мне стоит помалкивать. Но если я сама предложу хранить это в секрете, не прозвучит ли это так, будто мне противна мысль стать его сестрой? Что же мне делать…?» О чем-то таком?

— Ого! Как ты узнал?!

Мы обсудили это, и в конце концов решили пока держать всё в секрете от одноклассников.

Я почувствовал облегчение.

Не только из-за того, что мы договорились о тайне… но и потому, что понял: Сакуре не было неприятно стать мне названой сестрой. Это согрело мне сердце.

— Надеюсь, настанет день, когда мы сможем рассказать всем в школе. Они будут в таком шоке!

Фары машин, проносящихся по шоссе, подсвечивали длинные черные волосы Сакуры, словно мягкая фотовспышка.

◇◆◇

Кадзами Хоури — просто обычный мальчик, который в то время был для меня не более чем одноклассником. И тот, кого я позже стану нежно называть братик — нет, только на этот раз позвольте мне называть его так, как раньше: Кадзами-кун. Когда отец повез меня знакомиться со своей девушкой, я никак не ожидала увидеть там Кадзами-куна. Но когда я узнала, что ребенок девушки моего отца — это Кадзами-кун, я была искренне вне себя от радости. Не то чтобы у меня были к нему романтические чувства в то время. Я просто восприняла это как неожиданную удачу — установить более глубокую связь с одним из моих одноклассников.

И вот — спустя месяца два.

Та моя идеальная школьная жизнь — хотя в то время я даже не осознавала, что она «идеальная» — начала медленно рушиться.

Я не знаю точно, что послужило толчком. И не хочу знать.

Может, дело в том, что мне признался в любви президент студсовета, третьекурсник, и это вызвало ревность у старших девочек. Может, моя привычка быть дружелюбной со всеми заставила кого-то почувствовать себя обделенным — мол, «она со всеми болтает больше, чем со мной». Может, из-за того, что та хулиганка, с которой я часто общалась, забеременела, и когда в школе об этом узнали и её исключили, кто-то пустил беспочвенный слух, будто это я настучала.

Какова бы ни была причина, проблемы начали накапливаться. И мало-помалу я оказалась в изоляции в классе.

В какой-то момент, когда я пыталась заговорить с людьми у своей парты, мне отвечало всё меньше и меньше народу. Группа из семи или восьми девочек начала давить на остальных, чтобы те не общались со мной. Все они когда-то были моими близкими подругами, а теперь сплотились на почве вражды ко мне.

Возможно, они кое-что осознали: «Кодзуки Сакура раньше была неприкосновенной в классе… но в последнее время она не такая уж и неуязвимая. Может, она нам больше и не нужна для поддержания нашей компании».

Эти девочки знали, что социальное исключение — это, в своем роде, идеальное преступление. В классе и так полно ребят, которые почти не разговаривают друг с другом. Так что даже скоординированная попытка игнорировать кого-то не выглядит вызывающе со стороны. А когда учитель припирает их к стенке, они легко могут прикинуться шлангом.

Затем наступило негласное соглашение о «дне атаки на Сакуру».

Например, подкинуть записку с оскорблениями в мою школьную сумку. И в тот момент, когда я её находила, в другом конце класса взрывался хохот. Разумеется, они никогда не делали этого так, чтобы это напрямую связывало их со мной. Всё маскировалось под то, что кто-то в их группе рассказал удачную шутку. Для меня было очевидно, от кого исходит злоба — но недостаточно ясно, чтобы я могла официально кого-то обвинить.

И так я была вынуждена терпеть медленную агонию эмоционального истощения.

Впервые я оказалась в среде, где моя природная жизнерадостность не работала. Было больно осознавать, что то, что я считала стержнем своей личности… на самом деле было лишь своего рода привилегией, которая действовала только в специфических, благоприятных условиях.

Все остальные в классе, кроме непосредственных зачинщиков, моментально выбрали роль пассивных наблюдателей. Внутри этого кабинета казалось, что все, кроме меня, наслаждаются моими страданиями как неким зрелищем. Они воспринимали смену расстановки сил как развлечение.

Те самые одноклассники, которые раньше так тепло собирались вокруг меня — исчезли.

И это продолжалось семь месяцев.

◇◆◇

Испытание, начавшееся для Сакуры вскоре после знакомства наших семей… стало кошмаром и для меня.

Сначала я попытался поговорить с нашим классным руководителем. Это было ошибкой. Он холодно отмахнулся от меня. По его словам: «Сакура — центр класса. Того, что ты описываешь, не происходит». Он цеплялся за это убеждение следующие семь месяцев — просто чтобы избежать лишних проблем в своем и без того плотном графике. Не помогло и то, что я сам был не на самом лучшем счету у этого учителя.

Хотя сейчас я горжусь своей успеваемостью в старшей школе, тогда, во втором классе средней школы, я учился ужасно. Просто социально изолированный, неуспевающий ученик. Учитель, вероятно, с самого начала списал мои слова со счетов только потому, что их принес я.

Затем я подумал о разговоре с родителями. Не со своей матерью — а с Рёджи-саном, отцом Сакуры. По её лицу в школе было ясно, что она ему ничего не рассказывала. Но и это закончилось провалом.

Потому что Сакура сама попросила меня этого не делать.

В ту ночь, когда нас познакомили в ресторане, мы с Сакурой обменялись контактами. До этого мы ни разу не переписывались. Но теперь — теперь пришло время наконец ими воспользоваться.

Я предложил: «Давай поговорим с Рёджи-саном вместе».

Но Сакура наотрез отказалась.

В то время Рёджи-сан постоянно мотался по всей стране по своей работе энтомологом. Похоже, у него был период важных исследований. Сакура настаивала: «Я сама со всем разберусь, так что, пожалуйста, ничего не говори папе». Она не хотела заставлять его волноваться.

И я подозреваю, была еще одна причина, по которой она не хотела рассказывать отцу. Она никогда не говорила об этом прямо, но… я уверен, ей было стыдно. Стыдно, чтобы отец узнал, что её травят.

Я понимал это чувство до боли хорошо.

И всё же, как бы он ни был занят, Рёджи-сан был её отцом. И он казался добрым человеком. Ради Сакуры, даже если это означало пойти против её воли… может, мне стоит действовать самому — всего один раз…

На этом я и остановился.

Меня накрыло вспышкой воспоминания — о том случае в начальной школе, когда я протянул руку, чтобы помочь девочке, которая упала и разбила нос. Как и та девочка, Сакура могла почувствовать себя еще более униженной, будучи «спасенной» кем-то вроде меня…

Волна сильного страха захлестнула меня.

Я отказался от идеи идти к Рёджи-сану.

И что хуже всего, с тех пор — я даже не мог заставить себя заговорить с Сакурой.

◇◆◇

Преследуемый травмой, которую я нес с начальной школы, я вообще перестал с ней общаться.

У неё не осталось никого, на кого можно было бы положиться.

Внутри этого класса, полного злобы… я прокручивал это в голове снова и снова. Я с силой отодвигаю стул и вскакиваю на ноги. А потом кричу: «Вы во втором классе средней школы — завязывайте уже с этой детской фигней!»

Но я никак не мог этого сказать.

Даже самый яркий и мужественный человек не смог бы сказать ничего подобного в этом классе. Я был в этом уверен. Не говоря уже о ком-то вроде меня — не было ни единого шанса, что я смогу из ниоткуда призвать такую безрассудную храбрость.

Что мне делать? Я хочу спасти Сакуру. Хочу помочь ей снова улыбаться… вернуть ей гордость.

В тот момент, когда я искренне пожелал этого…

Произошло нечто странное.

В моем сердце вспыхнул огонь. Не чистая юношеская страсть — а холодная, змеиная решимость.

Пришло время изменить себя.

Чтобы никто не заметил, я начал потихоньку вынашивать план — целиком в своей голове.

На следующий день… я вышел в коридор и подошел к ученику из соседнего класса.

— Эй, как жизнь?

Он не ответил. На его лице ясно читалось: «Че?» — совершенно нормальная реакция. Мы были в одной параллели, но никогда раньше не общались.

На мгновение меня охватила паника. Но я заставил себя сохранять спокойствие, напрягая все силы. Это был первый раз с начала средней школы, когда я попытался завязать непринужденный разговор с другим учеником.

Короче говоря — всё прошло ужасно. Он посмотрел на меня как на подозрительного незнакомца и отмахнулся.

Но на следующий день я снова подошел к нему.

— Прости за вчерашнее. Я заметил, ты всегда проводишь обед в коридоре. Мне стало интересно. Тебе неуютно в своем классе?

— Я тебя убью.

Сами слова были агрессивными, но в них не было никакой силы. Он не был из тех парней, кто способен на реальные угрозы. На самом деле, дети, которые бросаются такими словами не к месту, обычно сидят на самых нижних ступенях школьной иерархии.

Я предложил ему вступить в клуб со мной. Его ответом, конечно, было «нет». («Черта с два, придурок».)

Но, возможно, из-за эффекта привыкания или чего-то еще, он в конце концов согласился вписать свое имя в список членов клуба — пусть даже только на бумаге.

…И тот же подход я применил еще к нескольким ребятам. Я сосредоточился на учениках, которые выглядели такими же задыхающимися в атмосфере своего класса, как и я, и начал налаживать контакты.

В конце концов я собрал пять имен — минимальное количество, необходимое для создания нового клуба.

И вот, заняв пустующий кабинет на третьем этаже старого школьного здания, на свет появился «Второй клуб по исследованию манги». К счастью, двое ребят из тех, кто вписал свои имена, действительно начали приходить после уроков. У обоих были проблемы в семье, и они не хотели сразу идти домой. Похоже, они воспринимали клуб как свободное пространство, где можно просто зависнуть.

Этим двоим я говорил: «Если вам хоть немного интересны манга или аниме, вам здесь рады», «У клуба нет какой-то цели», «Вам даже не обязательно рисовать», «Хотите поучиться вместе?», «Вкусняшки?».

Я постоянно подчеркивал, как низка планка для вступления.

Все мы в первые дни существования Второго клуба манги — включая меня — были одиноки. Но одиночество — это одно из тех чувств, на почве которых легче всего сойтись.

Те двое рассказали о клубе немногим своим знакомым. И оттуда, как подобное тянется к подобному, он начал расти. То, что казалось бессмысленным кружком, начало привлекать людей. Начали заходить даже младшеклассники и ученики третьего года.

Клуб, который я построил, постепенно заработал репутацию — как пристанище для странных и ненужных.

Внутри клубной комнаты я вел себя так бодро, как только мог. Среди группы изгоев, большинство из которых с трудом общались, я старался сиять как можно ярче.

Прежде чем я успел опомниться, я стал королем самого нижнего яруса школы.

К тому времени, как прошло полгода, в нашем клубе было двадцать три человека, включая меня. Среди них были и «нетипичные». Например, бывший игрок основы футбольной команды, который повредил ногу… или девочка, которая поссорилась с подругой из-за парня и ушла из своей компании из-за неловкости. В отличие от остальных, эти ученики не были «странными».

Тот факт, что обычные ученики начали использовать клуб как место для посиделок, значил одно — даже для них клуб, который я построил, стал приемлемым.

Время пришло. Был конец октября — меньше недели до школьного фестиваля.

Наконец-то я мог пойти к тому единственному человеку, которого заставил ждать слишком долго.

Для фестиваля Второй клуб манги планировал выставить кучу наших так называемых «работ» — по сути, просто каракулей, собранных несколькими полными энтузиазма участниками.

Со стопкой иллюстраций в руках я завернул за угол коридора…

И почти столкнулся с кем-то, идущим навстречу. Бумаги выскользнули из рук, рассыпавшись по полу.

Девочка, которая чуть не врезалась в меня, присела и помогла их собрать. Она замерла, когда её взгляд упал на один из самых худших рисунков в стопке.

— Круто, правда? Это я нарисовал. Главный герой из романа, который мне нравится.

Я потратил полгода на подготовку к тому, чтобы произнести эту одну фразу непринужденно.

— Кодзуки-сан, ты ведь ни в каком клубе не состоишь? Если хочешь… может, вступишь в наш?

За эти полгода я работал над тем, чтобы обрести хотя бы минимум уверенности. То достоинство, о котором я мечтал с самого детства. Уверенность в том, чтобы заботиться о ком-то — не заставляя его чувствовать себя при этом жалким.

Я больше не был тем прежним человеком. Пусть я и был предводителем изгоев, я выгрыз себе место в этой школе. Я даже пару раз слышал, как незнакомые ученики обсуждают меня. По крайней мере, я больше не был тем, кто вызывает у людей дискомфорт одним своим присутствием. Я хотел быть тем, о ком другие думают: «В общении с ним есть своя выгода».

Подавив страх перед людьми, который разросся до огромных масштабов за годы неудач, я использовал этот клуб, чтобы расширить свои связи во всех классах — ради этой единственной цели. Потому что, какова бы ни была причина, в закрытом обществе вроде средней школы люди с широкой сетью знакомств всегда пользуются уважением.

«Если это я нынешний, я смогу тебя спасти. И тебе никогда не будет за это стыдно».

Я попытался передать это своим взглядом.

◇◆◇

Сакура посмотрела на меня так, будто увидела привидение. А потом кивнула.

Давайте немного прокрутим время вперед. Культурный фестиваль закончился, год сменился, третья четверть подошла к концу… и вот настали весенние каникулы.

Как я и надеялся, фестиваль стал поворотным моментом для Сакуры. Она начала использовать Второй клуб манги как свое личное убежище в школьной жизни.

Наши отношения как брата и сестры тоже возобновились.

Прямо сейчас я был в гостях у Сакуры. Рёджи-сан, как всегда, был занят своей научной работой в отъезде. В данный момент здесь были только мы двое. Время — 1:05 ночи.

Почему мы оба не спим в такой час? Чтобы поймать трансляцию ночного аниме в реальном времени. Может, потому, что Второй клуб манги позиционировал себя как клуб отаку, Сакура начала проявлять интерес к этой культуре.

Аниме, которого мы ждали, начиналось в 1:15.

Мы сидели вплотную на диване, плечом к плечу… укутавшись в одно одеяло. Пока мы сосредоточенно смотрели в телевизор, борясь с сонливостью… я увидел что-то блеснувшее в темноте под одеялом.

Ногти Сакуры. Она недавно увлеклась подобной модой. Этот крошечный, яркий цвет — мне показалось, я видел нечто подобное давным-давно.

Аквариум. Тропические рыбки. Плавают вместе, разбредаются, словно пытаясь придать смысл своему маленькому миру. Их ободранные плавники двигаются до тех пор, пока не кончатся силы.

Прямо сейчас комната, в которой мы находились, была наполнена лишь воздухом. И всё же казалось, что сама тьма ночи просочилась в каждый угол.

Сидя вместе в темноте, я чувствовал, что всё впереди может пойти хорошо. Второй клуб манги продолжит расти. Конечно, сейчас это просто приют для изгоев, но к тому времени, как мы станем третьеклассниками и пройдет несколько месяцев, его роль изменится. Он станет местом, куда «обычные люди» смогут заходить как в любой другой клуб.

И когда это случится, Сакуре больше не нужно будет быть беженкой, ищущей спасения среди странных личностей.

…Я был уверен, что она снова начнет улыбаться. Той самой улыбкой, с которой мы впервые встретились. Она вспомнит, что ей всегда было суждено жить среди людей, принадлежать к ним — что она цельна и уверена в себе сама по себе.

В последнее время казалось, что Сакура возвращает себе ту естественную гордость за свою личность, которую чувствовала раньше.

В дымке между сном и предвкушением аниме... я гордился собой.

До встречи с Сакурой я и представить не мог, что способен на всё это.

Но ради неё я мог стать кем угодно.

Прямо рядом с моим лицом было прелестное ушко Сакуры. Я вспомнил, что она упоминала о желании проколоть уши. Говорила, что хочет носить такие же серьги, как у популярной модели, которую она видела в журнале.

Тогда Сакура хотела стать сильной женщиной. Для неё наряды, вероятно, были своего рода ритуалом, призванным заявить об этой женской силе.

Вот почему скоро она проколет хрящ в своем…

— Это всё просто сон, верно?

…в своем ухе.

— …Что?

— Всё это. Веселая болтовня с ребятами в классе. Честная жизнь с друзьями в мире без лжи. Это теплое, трепетное чувство любви. Ничего из этого не реально, правда? …Эй, братик, какой сон ты хотел бы увидеть?

Выражение лица Сакуры было пугающе спокойным.

— Я…

◇◆◇

Мои мысли вернулись из прошлого в настоящее.

Обычная столовая. Передо мной — пустой стакан из-под лапши и миска с желтыми разводами от супа.

Солнце давно зашло.

Я глянул в сторону кухни. В полумраке мне на глаза попался пустой блендер. Он не столько отражал свет, сколько сопротивлялся неопределенной тьме, подкрадывающейся перед наступлением настоящей ночи; его стекло тускло поблескивало.

Его одолжили у доброго соседа во время вечеринки какое-то время назад. Наверное, пора его вернуть. Я вспомнил то утро, когда готовил смузи. Наше утро. Утро, в котором было чуть больше красок, чем обычно, и наш короткий, приятный разговор...

Я почувствовал странное предзнаменование. Словно кто-то звал меня. Мои мысли улеглись.

◇◆◇

Я обнаружила себя блуждающей по городу, в котором бывала давным-давно.

Было время ланча — то самое время, когда я обычно ем в школе, но… я не была голодна. Захотев перекусить сэндвичем или чем-то легким, я зашла в кафе и села у окна.

Опершись на локоть, я вспоминала горькие моменты средней школы. И издала долгий вздох.

Прямо сейчас я сбежала из дома. Причиной — нет, точнее будет сказать, поводом — стало то, что мой брат рассказал мне в ночь перед моим уходом об одном из своих друзей. Когда я услышала это, меня охватила сильнейшая тревога. Вспышка памяти, полагаю, так это называют.

В средней школе я не понимала, как строить отношения с одноклассниками, и всё закончилось плохо. Теперь, в старшей школе, я думала, что извлекла урок, думала, что полностью контролирую ситуацию в классе — но, сама того не замечая, я начала допускать, чтобы всё начало разваливаться. Одного этого было достаточно, чтобы я почувствовала себя совершенно сломленной.

За окном… в приятную майскую погоду по улице перед заведением гуляли люди. Пока я рассеянно наблюдала за ними, пришло осознание — место, которое я выбрала для побега, значило больше, чем я думала. В то же время я поняла кое-что еще.

Я думала, что зашла в это кафе случайно. Но я уже была здесь раньше — когда отец привозил меня в этот город. В конце концов, я так или иначе собиралась навестить его снова.

И всё же… неужели оно было таким маленьким?

Может, оно просто казалось таким, потому что я выросла. Всё выглядело почти как миниатюрная декорация.

Блюдо, которое я заказывала тогда, судя по всему, всё еще было в меню.

— Ты очень милая. Ты здесь одна?

— Может… поедим вместе?

Внезапный голос заставил меня вздрогнуть. Я глянула в сторону — там стояли двое парней местного вида. Типичная попытка познакомиться. Обычно, когда такие типы подкатывают ко мне, я просто раздражаюсь и отшиваю их. Но сейчас, на фоне общего чувства подавленности, это унижение ужалило еще больнее.

— Э-э… ну, или…

— А, ну да…

Их слова внезапно начали затихать. Я ничего не сделала. Даже не взглянула в их сторону. Просто повернулась лицом к какому-то безымянному цветку в горшке, стоявшему в углу кафе.

— С-слушай… если присмотреться, она ж капец какая милая…

— Д-да… Честно, мне аж не по себе стало… Нам реально норм к такой подкатывать?..

Они замерли у стола. Тела одеревенели от напряжения, но рты не закрывались ни на секунду.

(«Ты же сам сказал, что надо заговорить!» «Нифига, это точно ты был». «Идиот. У неё стопудово есть парень». «А может… Слушай, а может и нет». «Или у неё их штук пять». «В любом случае, зря мы это затеяли. Валим». «Я бы рад, но теперь мне еще страшнее убегать. Не хочу, чтобы она подумала, что мы из тех, кто дает деру». «Жиза». «Стой, погоди! Если у неё нет парня, или их двое и больше, не значит ли это, что у нас всё еще есть шанс? Если она одна — нам не за что чувствовать вину. А если их много — может, она и нас в компанию примет?»)

На сколько ментальных кругов вы еще зайдете, ребята?

Я уже была готова позвать официанта, чтобы их убрали. И тут вдруг кто-то сел на стул напротив меня.

Двое «пикаперов» посмотрели на него и пробормотали: «Так она не одна», явно в этом убедившись — но, к сожалению, не отступили. Парень, занявший место передо мной, совершенно не выглядел как тот, кто может вот так просто сидеть напротив кого-то вроде меня. Совсем.

И тогда он произнес:

— Она… моя… девчонка.

Странная манера речи. Он говорил короткими, рублеными фразами — будто следил за тем, чтобы не запороть ни единого слова. Те двое переглянулись, окончательно выпав в осадок, словно всё еще не могли осознать происходящее.

Слова сами сорвались с моих губ:

— …Братик.

Услышав это, парни наконец смылись. То ли потому, что поверили, что он мой брат, то ли просто не вывезли ситуацию — я не знала. Я повернулась к братику и спросила:

— …Как ты меня нашел?

— Спросил Рёджи-сана. Этого хватило.

◇◆◇

Всё верно — хватило одного звонка. Чтобы найти Сакуру, я начал с того, что позвонил её отцу, Рёджи-сану.

Это было полной противоположностью тому, как я вел дела во втором классе средней школы. Тогда я ходил кругами в своих мыслях, избегая прямых действий. В этот раз я выбрал кратчайший и самый эффективный путь из возможных.

«Мне очень жаль, что я позволил Сакуре сбежать. Я знаю, вы доверили нам жить вместе, потому что верили мне, и я предал это доверие».

Выслушав ситуацию, Рёджи-сан даже нашел время, чтобы утешить меня.

«Всё в порядке. Быть искренним не значит тащить всё на себе в одиночку. Думать, что ты должен решать всё сам — не единственный способ проявить ответственность».

Я сказал ему, что догадываюсь, куда могла податься Сакура. В то утро, когда мы делали смузи тем одолженным блендером… Сакура упомянула городок на горячих источниках, где когда-то была с отцом.

— Если я когда-нибудь снова почувствую, что мне нужно выплакаться от всей души, я бы хотела туда вернуться.

Выражение её лица в тот момент не выходило у меня из головы. Сначала я подумал, что это нелепое место для побега. Но чем больше я размышлял, тем сильнее крепла уверенность: она именно там.

Оказалось, я был прав.

Конечно, я не был уверен, что Сакура одобрит мой звонок Рёджи-сану. В средней школе она не хотела, чтобы отец знал о её проблемах. Но в этот раз я решил, что приоритет — увидеть её как можно скорее.

Время между уходом Сакуры из дома и моим звонком Рёджи-сану… казалось, между нами разверзлась огромная, непреодолимая пропасть. Но она исчезла в мгновение ока. Теперь я был здесь. А она была прямо передо мной.

— Я очень за тебя волновался, звонил аж из Италии. Я привез твой телефон, так что не забудь потом набрать его и поблагодарить. …Никогда бы не подумал, что ты уедешь из Токио. Я слышал, тут есть рёкан, у владельцев которого тесные связи с Рёджи-саном. Раз ты его дочь, тебя наверняка пустили без лишних вопросов. …Интересно, с чего это энтомолог дружит с хозяйкой рёкана?

— Говорят, когда этот район перестраивали, он помогал им изучать местную геологию и экосистему. А еще у папы есть это его загадочное мужское обаяние, так что… может, это его старая пассия или типа того.

— Хм.

— Братик, а как же школа?

— Прогулял.

— А та фраза, которую ты выдал тем парням — это что было?

— Ну, знаешь, как говорится — «джентльмен, встреченный в пути, исчезает с ветром».

— Никто так не говорит.

Это был мой привычный братик. И так же, как когда мы сидим друг напротив друга дома, моё сердце успокоилось. Братик открыл меню.

— В горле пересохло… возьму апельсиновый сок.

— Тогда и мне тоже.

Он дернул уголком рта в этой своей странной ухмылке. Пытался казаться крутым… наверное.

◇◆◇

В ту ночь я решил остаться в рёкане вместе с Сакурой. Это был уединенный, тихий флигель, отделенный от основного здания — с собственной ванной. Слишком элегантно для беглянки.

Когда я открыл дверь в ванную, Сакура уже нежилась в воде с блаженным видом.

— Можешь… отвернуться на немного? Не хочу, чтобы ты видел, как я моюсь.

— …Ага.

Я подставил голову под горячие струи душа. Пока я мылся, я собирался с мыслями — пытался понять, что именно пришел сказать Сакуре. Тепло воды будто смывало всю ту муть, что осела во мне со вчерашнего дня. Я не спеша вымыл волосы и тело… а затем скользнул в ванну.

Сакура придвинулась ближе. Наши обнаженные плечи соприкоснулись.

— …Заставил тебя ждать.

— Вовсе нет. Ты всегда быстро моешься, братик.

— Я не об этом. Я о том… прости, что мне потребовалось столько времени, чтобы найти тебя после твоего ухода.

— …Не извиняйся. Прошел всего день. И вообще-то, это я должна просить прощения… за то, что сбежала вчера.

— Я всегда тот, кто заставляет тебя ждать, Сакура. …Можно мне поговорить с тобой о том, что было в средней школе?

— Да.

— Тогда… Сакуре было больно. А я… я был трусом. Делал вид, что пекусь о твоих чувствах, а на самом деле просто хотел защитить себя. Опьянел от азарта создания какого-то грандиозного плана, специально выбрал долгий путь — тянул время. …Каким же я был идиотом. Лучше бы я просто размахивал ножом в классе.

Ванна была достаточно большой, чтобы в ней с комфортом поместились пять человек. То, что мы сидели здесь вот так, прижавшись друг к другу, казалось почти расточительством.

— Мне до сих пор это иногда снится. — Я набрался смелости и продолжил. — Я в своей школьной форме, стою один в пустом классе. Пока я вкладывал все силы в этот дурацкий клуб, кто-то другой запросто заговорил с тобой и вот так просто стал тебе близок. Твои мучительные дни закончились в миг…

Твои душевные раны остались неглубокими. Даже шрамов не осталось. Ты стала старшеклассницей — улыбаешься в центре класса. Без всякой затаенной боли, такая же, какой была при нашей первой встрече. Искренне веришь людям вокруг, сияешь счастьем.

— Улыбаешься рядом с кем-то… с кем-то, кто не я.

Я впервые рассказал Сакуре об этом повторяющемся сне. Это была исповедь о темном желании, которое я прятал в сердце. Где-то глубоко внутри я всегда чувствовал вину за то, что Сакура рядом со мной.

В средней школе я принял неверное решение. Я испугался боли и выбрал кружной путь — а потом еще и набрался наглости поверить, что поступаю храбро. И в результате я оставил Сакуру в беде на слишком долгий срок. Имею ли я право сидеть рядом с ней сейчас?..

У парня, который появляется рядом с ней в моем сне, нет лица. Этот безликий человек — воплощение моего сожаления. Сожаления, которое обретает форму во сне и стоит подле Сакуры. Он никогда не поворачивается ко мне лицом. Но всё его присутствие говорит: «Расслабься. Я спас Сакуру. В отличие от тебя, я сделал это с умом. Сакура рядом со мной даже не знает, кто ты такой. Я позабочусь о том, чтобы вы остались чужими людьми. Ты ведь этого и хотел, верно?»

Каждый раз, когда мне снился этот сон, я чувствовал укол печали. Но в то же время меня накрывало еще более сильное чувство облегчения.

Тайная жизнь с Сакурой после поступления в старшую школу была источником настоящего счастья. Но чем мирнее становилась эта жизнь, тем чаще мне хотелось опуститься на колени перед той всё еще кровоточащей раной внутри неё. Если бы я только был умнее. Должна была существовать реальность более радостная, чем та, в которой мы живем сейчас.

— Я ни разу не пожелала, чтобы мне тогда помог кто-то другой, кроме тебя. И всё же…

Если бы я только был хоть немного смелее, может быть…

— Да. Может быть, в другом мире это могло бы случиться.

Сакура мягко закрыла глаза. Я чувствовал себя узником, ожидающим приговора. Если я решил поверить ей, когда она сказала, что никогда не думала об этом… значит, сейчас она впервые это себе вообразила. Лучшую версию себя. Лучшего партнера. Лучшую жизнь. О чем она думала сейчас? К какому ответу придет?

Наконец Сакура медленно открыла глаза.

— Помнишь, ты недавно спрашивал: «Что тебе во мне нравится?» …Я тогда тебе соврала.

— Соврала?

— Я сказала, что ты как герой. Но причина, по которой я до сих пор с тобой… вовсе не в том, что ты спас меня в средней школе. …Мы живем вместе каждый день, и да, мы иногда ссоримся, но… мне правильно быть с тобой. С каждым днем ты нравишься мне всё больше. Мало-помалу я пришла к чувству, что хочу быть с тобой всегда. …Тогда мне просто было слишком неловко сказать это честно. Ты добрый, поэтому ты всё это время переживал, что если бы начал действовать раньше, то помог бы мне быстрее, да? Прости, что я не поняла этого раньше. Но…

Кончики пальцев Сакуры коснулись моей щеки.

— Тебе больше не нужно об этом беспокоиться.

Её слова запали мне в душу. От её нежного прикосновения по лицу разлилось тепло.

— Если бы кто-то вроде того парня из твоего сна появился и спас меня тогда — конечно, в тот момент мне бы стало легче. И да, возможно, на то мгновение я была бы капельку счастливее, чем тогда, когда меня спасал ты. Но даже так… та версия меня никогда не смогла бы стать такой счастливой, как я сейчас.

— Счастливой… сейчас?

— Смотреть с тобой аниме. Читать с тобой мангу. Есть вкусную еду за нашим маленьким столом. Вместе ходить в школу. Снова есть вкусную еду. Иногда наш секрет почти раскрывают, и ты злишься на меня. Болтать с соседками. Снова есть… ха-ха, сколько раз я это повторю?

Смех Сакуры больше не был сухим. Постепенно та легкая, искренняя улыбка, которую она всегда показывала мне, начала возвращаться.

— Даже если внутри меня что-то сломано, даже если где-то есть трещины, я счастлива прямо сейчас. Жизнь с тобой похожа на сон. Даже если бы кто-то лучше тебя спас ту прежнюю меня в одно мгновение… они бы никогда не сделали меня такой счастливой, как сейчас. Им никогда не догнать меня — ту, что становится всё счастливее с каждым шагом благодаря тебе.

Казалось, что-то внутри меня тает. Точно — как же я так запутался? Я всегда думал, что Сакура изменилась из-за того, что случилось в средней школе. Что раз я не спас её как следует тогда, я никогда не смогу загладить вину. Я был убежден, что она всегда будет нести в себе эту боль — а мне всегда будет больно смотреть, как она её несет.

Но, может быть, это я был тем, кто застрял в воспоминаниях о средней школе. Возможно, даже сильнее, чем Сакура. Пока она боролась, пытаясь сделать шаг вперед из того прошлого... на что я смотрел всё это время? Несмотря на противоречия, даже когда она выбирала иррациональные пути, Сакура изо всех сил старалась оставаться сильной.

— Вчера… когда мы говорили, мне стало страшно. Я поняла, что версия меня, которую ты любишь — это та, из нашей первой встречи. Ты всегда заботишься обо мне. И передумав кучу всего, я просто захотела сбежать… Я начала гадать, не ошиблась ли я, попросив тебя держать наши отношения в секрете от всех в школе.

Сакура опустила подбородок в воду. Даже тепло ванны казалось слишком резким — будто оно заставляло её сжиматься внутри себя. Может, у меня начала кружиться голова от жара.

— В какой-то момент я просто… перестала понимать, как жить правильно.

Если бы кто-то из её друзей услышал это, они бы наверняка в недоумении склонили головы. Представьте Сакуру в школе — смеющуюся в центре компании, легко порхающую от одного одноклассника к другому. Она выглядит как само воплощение свободы. Но на самом деле она не такая. Никто, кроме меня, не знает. Где-то в том болезненном опыте средней школы она надломилась — что-то изменилось навсегда. Сакура в том школьном классе — не настоящая. Та жизнерадостная яркость, которую видят все… не реальна.

По позвоночнику пробежала дрожь, более сильная, чем жар воды. Сладкая, темная дрожь. Я единственный, кто знает правду о Сакуре… Я единственный, кто может её спасти. И я — причина, по которой она стала такой. В сладости есть вина, а в вине — сладость. Пережевывая этот сложный вкус, я чувствую, как меня накрывает смесь отчаянных порывов: один — бросить всё, другой — вцепиться во всё это изо всех сил.

— Я всё время думаю, что мне нужно быть сильнее. Если я буду вести себя бодро и активно с популярными ребятами в классе, может, я смогу вернуться к тому, какой была раньше. Если я буду работать моделью и ярко одеваться, может, я стану сильной, как лев со своей гривой… Но часть меня просто хочет забыть обо всем и вечно прижиматься к тебе. Ха-ха.

Сакура прислонилась ко мне. Я обнял её за плечи. Она не просила об этом — но почему-то я думаю, она знала, что я так сделаю. Она не сказала ни слова. Просто тихо затихла в моих объятиях.

— Давай оставим это в секрете.

— …А?

— Нас. С этого момента давай постараемся никому не рассказывать о наших отношениях. Выслушав тебя… я чувствую именно это. Каким бы безрассудным это ни казалось, я этого хочу. Если притворство чужими в школе и совместный просмотр аниме дома помогают нам оставаться близкими, и ты этого хочешь — тогда одного этого уже достаточно.

Мы сохраним это в тайне. Я сказал это четко. До того как Сакура сбежала, я не мог решиться. Но теперь всё было иначе. Никаких колебаний.

— Когда ты ушла, ничего не сказав… честно, мне было страшно. Я всё думал — а что если это конец? Что если на этом всё закончится? Я всегда думал о том, что хочу быть с тобой вечно. Но я также ловил себя на мысли — а как долго мы на самом деле сможем быть вместе? И когда это приходило мне в голову… я обычно притворялся, что уже смирился с этим.

Как в тот раз, когда я говорил с Акино-сан, готовя блины. Я нес всякую чушь вроде: «Даже если мы расстанемся, Сакура сразу найдет кого-то нового». Или представлял какую-то версию своей жизни после нашего расставания — серую, одинокую версию себя, идущего дальше. Но правда в том, что эти «видения» не были чем-то естественным. Представлять жизнь после потери Сакуры и говорить: «Ну, такое будущее тоже возможно», — всё это было лишь способом унять боль еще до того, как она случилась. Моё слабое сердце придумывало эти сценарии, чтобы дать себе ложное утешение.

— Но этого больше недостаточно.

Побег Сакуры полностью разрушил ту жалкую ментальную защиту, которую я выстраивал внутри себя. Нельзя подготовиться к потере близкого человека. Как ни старайся. Это просто не работает. И вот что я осознал.

— Если я могу быть эгоистом… я хочу «вечно». Даже если когда-нибудь мы в итоге расстанемся… может, я проведу остаток жизни в одиночестве. Или, может, появится кто-то другой, я остепенюсь, заведу детей. Может, это будет даже мирная жизнь. Но какой бы мирной она ни была, я её не хочу. Я не хочу вырасти, оглянуться на прошлое и рассказывать кому-то, что когда-то я ужинал с самой милой девочкой в классе. Я не хочу, чтобы это — наше настоящее — когда-либо стало просто прошлым.

Я посмотрел Сакуре в глаза.

— Когда я вспоминаю… да, у меня есть сожаления. Но я больше не верю, что кто-то другой подошел бы тебе лучше. Твои слова заставили меня осознать это снова. …В тот день, во втором классе средней школы, когда мы впервые встретились в классе — когда ты повернулась на своем месте и посмотрела на меня — с тех пор ты единственная, кто имеет для меня значение.

Лицо Сакуры вспыхнуло красным. Что до меня, казалось, тепло ванны наконец добралось до самого сердца, зажгло меня изнутри.

— Если ты завтра вернешься со мной домой… тогда отныне и всегда…

Сакура кивнула. Я мягко положил руку ей на голову. Теплая и влажная мягкость её волос приносила невероятное успокоение. И какое-то время мы просто оставались так.

---

Хочешь читать бесплатные главы раньше других, без задержек, и быть в курсе моих новых переводов?

Тогда тебе в мой ТГК: https://t.me/just_monika7

Больше глав на Бусти:

https://boosty.to/sad_side