Капуста и символ

Диана сидела в столовой.

Перед ней стоял поднос. Пустой. Абсолютно. Даже крошек не осталось.

Рядом — второй поднос. Тоже пустой.

Третий. Четвёртый.

Она смотрела на них и не понимала, когда успела всё съесть.

— Она так думала о детях, — прошептала Юки с соседнего столика, — что не заметила, как съела всю столовую.

— Тише, — сказала Мика. — Она нас услышит. У неё слух, как у летучей мыши.

— У летучих мышей плохое зрение, а не слух, — машинально поправила Диана. И только потом поняла, что ответила.

Она подняла глаза.

Вокруг неё — пустые тарелки, гора мисок из-под овсянки, шесть (или семь?) стаканов из-под компота. Повариха на раздаче смотрела на неё с ужасом и уважением одновременно. Как на стихийное бедствие, которое только что прошло и, возможно, вернётся.

— Я… — Диана посмотрела на свои руки. — Я не помню, как ела.

— Ты ела, — сказал Модест.

Он сидел напротив. Его пакет с соком был нетронут. Он не пил. Просто смотрел на неё.

— Ты ела, и смотрела в одну точку, и улыбалась. Как ненормальная.

— Я не улыбалась, — обиделась Диана.

— Улыбалась. С клыками. Это было страшно.

Диана хотела возразить, но поймала себя на мысли, что действительно улыбалась. Она думала о детях. С ним. О том, как они будут выглядеть. О том, как он будет держать их на руках.

Она покраснела. Уши стали розовыми, как у злого хомяка.

— Я пойду, — сказал Модест. Встал. Закинул рюкзак на плечо. — Ладно, пока я домой.

— Подожди! — Диана вскочила. — А сок?

— Завтра, — сказал Модест. — Сегодня ты и так съела всё, что можно. И то, что нельзя, тоже.

Он развернулся и пошёл к выходу.

Диана смотрела ему вслед. Его спина — сутулая, незаметная, скромная. Но ей почему-то казалось, что эта спина — щит. За которым она могла бы спрятаться.

Она тряхнула головой. О чем она думает?

— Диана, ты в порядке? — спросила Юки.

— Нет, — честно ответила Диана. — Кажется, я схожу с ума.

— Это из-за Модеста?

Диана не ответила. Она взяла свой рюкзак и вышла из столовой.

Домой она шла медленно. Не потому, что не хотела домой. А потому, что не знала, что делать с мыслями, которые роились в голове.

Она прошла мимо хлебного ларька. Тётя Зина, увидев её, перекрестилась и закрыла окошко.

— Я сегодня сытая! — крикнула Диана. — Не съем ваши булочки!

Тётя Зина не ответила. Из-за закрытого окошка доносилось тихое: «Спаси, Господи, и сохрани».

Диана пошла дальше. Рынок. Палатки с овощами.

И тут она остановилась.

Капуста.

Огромный зелёный качан. Свежий, хрустящий, с капельками воды на листьях. Он лежал на прилавке и, казалось, светился в лучах заходящего солнца.

Диана почувствовала, как у неё потекли слюни.

Продавщица — пожилая женщина с добрым лицом — улыбнулась ей:

— Берёшь, милая?

Диана не ответила. Она протянула руку, взяла качан. Поднесла к лицу. Вдохнула запах. Свежий, земляной, чуть горьковатый.

И откусила.

Прямо так. Не отрезая. Не моя. Не соли.

Хруст разнёсся по рынку.

— Девушка, ты чего? — ахнула продавщица.

Диана не слышала. Она ела. Жадно, быстро, почти не жуя. Листья хрустели, сок капал на пальцы, на подбородок, на куртку.

Она ела целый качан капусты. Словно год не ела.

Люди оборачивались. Кто-то смеялся. Кто-то крестился — как тётя Зина. Кто-то доставал телефон и снимал.

Диана не обращала внимания. Она ела.

Капуста была вкусной. Сочной. Землистой. Она утоляла голод — не тот, обычный, а тот, другой. Тот, который просыпался, когда она думала о Модесте.

Она доела качан за две минуты. Осталась только кочерыжка. Диана посмотрела на неё, подумала секунду — и съела тоже.

— Сколько? — спросила она у продавщицы, вытирая рот рукавом.

Та смотрела на неё с открытым ртом.

— Бесплатно, — прошептала она. — Только уйди, пожалуйста.

Диана кивнула. Положила на прилавок сто рублей — больше, чем стоила капуста — и пошла дальше.

Она шла и думала.

О Модесте.

Она думала о нём.

О том, как он смотрел на неё в столовой. Как сказал «нет и есть». Как улыбнулся — печально, как во сне.

И чем больше она думала, тем больше вспоминала.

Картинки всплывали в голове:

Он смеётся. Он покупает ей мороженое. Он дразнит её — «вечно ты не помнишь». Он держит её за руку. Его глаза — красные, как у неё.

— Я помню, — прошептала Диана. — Я помню тебя. Ты был другим. Ты был…

И в тот же миг — всё исчезло.

Как если бы кто-то стёр изображение влажной тряпкой. Картинки растаяли. Остались только смазанные пятна, чувство тепла — и пустота.

— Я только что что-то вспомнила, — сказала Диана вслух. — И снова забыла. Что это было? Что?

Она остановилась посреди улицы. Люди обходили её стороной — девушка с белыми волосами, красными глазами, капустными листьями в волосах и клыками, которые блестели на солнце.

— Модест, — сказала она. — Что ты со мной делаешь?

И в этот момент — в её голове, без спроса, без предупреждения — возник символ.

Не картинка. Не слово. Что-то среднее. Знак. Как тавро. Как клеймо. Как рисунок, который она видела тысячу раз, но не могла вспомнить где.

Круг. Внутри круга — треугольник. Внутри треугольника — глаз.

Символ горел. Не физически — внутри. В том месте, откуда приходили сны. Из древней дверцы, которая открывалась всё шире.

— Что это? — прошептала Диана.

Символ не ответил. Но она почувствовала: он — ключ. Или замок. Или напоминание.

В её голове не было запрета. Но символ возникал всякий раз, когда она пыталась вспомнить Модеста.

Не запрет. Блокировка. Что-то встроенное в её память, что не давало ей удержать воспоминания.

— Кто ты? — спросила Диана у пустоты. — Кто ты на самом деле?

Она не получила ответа. Но внутри неё — в груди, в животе, в кончиках пальцев — разлилось тепло.

Она знала: Модест — это не просто парень из школы.

Она не помнила, кто он. Но её тело помнило. Её кровь помнила. Та самая кровь, которую она не пила три года.

Диана пришла домой. Мамы не было — записка на столе: «Я задержусь. Еда в холодильнике. Не ешь всё сразу».

Диана открыла холодильник. Сыр. Колбаса. Пельмени.

— Не хочу, — сказала она.

Она закрыла холодильник. Села на кухне. Достала телефон. Зависла в контактах.

Модест.

Она не знала, зачем добавила его номер. Сама добавила — вчера, после уроков. Не спросила, просто взяла телефон и написала себе его номер.

Она смотрела на экран. Палец завис над кнопкой «написать».

Что написать? «Ты мне снишься»? «У меня внутри какой-то символ»? «Я съела капусту как животное»?

Она не написала.

Положила телефон. Легла на диван. Закрыла глаза.

И сразу увидела его.

Сон. Парк. Он идёт рядом. Держит её за руку.

— Ты вспомнишь, — говорит он. — Обязательно вспомнишь. Но не сейчас.

— А когда? — спрашивает во сне Диана.

— Когда я вспомню сам.

Он отпускает её руку. Делает шаг назад. Его глаза — карие, обычные — начинают краснеть.

— Ты боишься? — спрашивает Диана.

— Нет. Я боюсь не за себя. Я боюсь, что когда ты вспомнишь — ты меня возненавидишь.

— За что?

Он не отвечает. Просто смотрит на неё. Печально. Как в прошлый раз.

— Модест, — говорит Диана. — Это ты парень? Мой?

Он улыбается. Не отвечает. Растворяется в воздухе.

Диана просыпается.

В холодном поту. Дрожа.

— Модест, — шепчет она. — Ты парень моей? Моей? Мой?

Она не знала. Не помнила. Но тело помнило. Тепло в груди. Желание быть рядом. Мысли о детях.

В её голове снова возник символ. Круг. Треугольник. Глаз.

Он горел. Пульсировал. Как сердце.

— Я узнаю тебя, — сказала Диана символу. — Я видела тебя раньше. Ты был на… на чём-то. На книге? На кольце? На нём?

Символ не ответил.

Но Диана почувствовала: ответ близко. Она почти вспомнила. Почти.

И снова забыла.

За окном, на дереве напротив, стояла фигура.

Она смотрела на Диану, которая лежала на диване с закрытыми глазами. На символ, который пульсировал в её сознании.

— Круг, треугольник, глаз, — прошептала фигура. — Печать рода. Он поставил её на ней. Или она на нём?

Фигура покачала головой.

— Они не помнят. Но тело помнит. Кровь помнит. Скоро — очень скоро — один из них вспомнит. И тогда…

Фигура не договорила. Она растворилась в сумерках, оставив после себя только тихий шёпот:

— Модест — парень Дианы. Был. Есть. Будет. Даже если они оба забыли.

Диана открыла глаза.

На кухне было темно. Мама ещё не пришла.

Она села. Посмотрела на свои руки. На клыки. На белые волосы.

— Я тебя вспомню, — сказала она вслух. — Я обещаю. Даже если ты этого не хочешь.

Она встала. Подошла к холодильнику. Открыла. Достала капусту — второй качан, который мама купила на щи.

И съела его. Не варя. Не солёную. Просто так.

Потому что капуста помогала думать.

А думать о Модесте хотелось больше всего на свете.