Красное

Диана не выспалась.

После того сна про кубок и лес она ворочалась до трёх часов — кусала подушку, грызла край одеяла, смотрела в потолок и чувствовала, как внутри неё что-то шевелится. Не голод. Голод она знала. Это было другое. Будто в груди кто-то спал три года и теперь начал просыпаться — потягиваться, царапать рёбра изнутри.

В шесть утра она вскочила от резкого толчка в солнечное сплетение. Будто нож, которым точили о её кости, наконец прошёл насквозь.

— Завтрак, — хрипло сказала она пустой комнате.

Потолок с грустным кроликом молчал. Но Диане показалось, что тень от шкафа стала чуть гуще, чем обычно. Она не стала проверять. Боялась, что там кто-то есть. И ещё больше боялась, что там никого нет — потому что тогда её паранойя стала реальной проблемой.

На кухне мама снова ушла на работу. Записка на столе дрожала от сквозняка:

«Диана, деньги на полке. Купи себе что-нибудь по пути. Тётя Зина из хлебного ларька звонила вчера вечером. Она плакала, Диана. Она сказала: "Ваша дочь съела все булочки с корицей. Все до единой. И смотрела на меня. Не на булочки — на меня. Голодными глазами. Я тридцать лет торгую выпечкой, я видела всякое, но такое — в первый раз"».

Диана дочитала записку, потом перечитала, потом съела кусочек вчерашнего хлеба прямо над раковиной. Крошки упали в дырочку слива, и ей стало почему-то жалко — не хлеб, а эти крошки, которые никто никогда не съест.

— Всё нормально, — сказала она вслух. — Я просто растущий организм.

Она съела три йогурта. На дне двух была надпись «Ты супер!», и Диана чуть не расплакалась. Не потому что поверила. А потому что ей так хотелось в это верить — что она «супер», а не «больная», «странная» или «девочка, которая ест масло, думая, что это сыр».

Масло она всё-таки съела. Оно оказалось солёным. И пахло летом. И она не пожалела.

В школе она появилась за сорок минут до первого урока.

Коридоры были пусты. Эхо шагов разлеталось под потолком, и Диане казалось, что за каждым поворотом кто-то стоит и ждёт. Она несколько раз оборачивалась. Никого.

Четвёртый день, — подумала она. Четвёртый день моей новой жизни, о которой я ничего не знаю.

Она не помнила, когда точно почувствовала, что старое закончилось. Может, вчера, когда пила томатный сок во сне. Может, утром, когда проснулась от того странного толчка. Может, прямо сейчас, когда её собственные шаги звучали как чужие.

В столовой пахло овсянкой, бутербродами и тем особым запахом столовского чая, который невозможно воспроизвести дома. Диана любила этот запах. Он был единственным постоянным в её жизни — последние три года, сколько она себя помнила после... после чего?

Она не знала, что было «после». Она знала только «до» — бесконечное, серое, скучное «до», в котором не было ничего, кроме школы, дома и вечного голода.

Сейчас она возьмёт еду. Поест. И, возможно, на час станет легче.

Она взяла поднос. Потом второй — для запаса. Потом поняла, что на втором подносе неудобно, и вернулась к одному, но самому большому.

— О, Принцесса вампирша идёт, — прошептала первоклашка за её спиной.

Диана не обернулась. Обижаться было некогда. Она набирала овсянку — три тарелки: с маслом, с сахаром и просто так, «чтобы было». Какао — две кружки, потому что одна — это не жидкость, а намёк на жидкость. Четыре бутерброда с колбасой, два с сыром, один с чем-то непонятным, но выглядело съедобно. Йогурт на десерт, «когда уже совсем ничего не останется».

Она села за угловой столик. Отсюда был виден весь зал — и, что важнее, отсюда никто не видел, как она ест. Потому что она ела некрасиво. Быстро, жадно, с лёгким рычанием, которое сама у себя не замечала. Её клыки мелькали в свете ламп, и если бы кто-то смотрел внимательно, то заметил бы: она почти не жуёт. Она глотает. Как змея. Как то, что не создано для твёрдой пищи, но вынуждено её перерабатывать, потому что настоящей еды нет.

На третьей тарелке овсянки она замедлилась.

Не потому, что наелась. Она никогда не наедалась. А потому, что заметила его.

За соседним столиком сидел парень.

Диана знала его с первого класса, но никогда не смотрела внимательно. Он был из тех людей, которые специально сделаны фоном для чужой жизни — как обои в коридоре или как та учительница, у которой никогда не спрашиваешь оценку, потому что знаешь: там «четыре», всегда «четыре», и это неважно.

Сейчас, в пустой столовой, он не мог спрятаться.

Тёмные волосы, падающие на лоб. Плечи ссутулены, локти прижаты к бокам — будто он пытался занять как можно меньше места в этом мире. Взгляд направлен строго в тарелку с гречкой, хотя гречка давно остыла и покрылась прозрачной плёнкой.

Модест.

Так его называли все. Настоящее имя было Олег, но никто не помнил — даже учителя. Однажды, на родительском собрании, классная руководительница сказала: «Мать Модеста, выйдите, пожалуйста». И мать вышла. И никто не засмеялся. Потому что все уже забыли, как его зовут на самом деле.

Скромный. Тихий. Незаметный. Учителя забывали его вызывать к доске. Одноклассники — приглашать на дни рождения. Однажды, когда в классе пересаживали парты, его имя случайно пропустили в списке, и он просидел два дня на подоконнике, потому что ему было некуда сесть. Он не жаловался. Он вообще никогда не жаловался.

Он был сама скромность.

И сейчас он пил.

Диана замерла с ложкой у рта.

Из пакета тетрапак к его губам тянулась длинная красная трубочка. Он пил медленно, маленькими глотками, словно извиняясь перед соком за то, что его пьют.

Трубочка была красной.
Жидкость внутри — красной.
Насыщенно, густо, аппетитно.

У Дианы пересохло во рту.

Она не понимала, что происходит. Её собственная овсянка ещё дымилась. Бутерброды ждали своей очереди. Но всё это вдруг стало пресным, неважным, пустым. Как будто до этого момента она ела бумагу, а сейчас увидела настоящую еду.

Она смотрела на то, как красное поднимается по трубочке. Как пузырёк воздуха застревает на полпути и долго не может прорваться. Как Модест сглатывает, и его кадык дёргается.

Внутри неё — там, где спало что-то древнее — дверца приоткрылась шире.

— Модест! — голос вырвался громче, чем она хотела.

Парень вздрогнул. Пакет в его руках качнулся, и красное плеснуло, почти перелилось через край трубочки. Он быстро вытер стол рукавом — не потому, что боялся испачкать, а потому что не хотел привлекать внимание к своему пятну.

— Д-да? — его голос был тихим, как шорох школьной доски под мелом. Как звук, который слышишь, только когда специально прислушиваешься.

Диана уже сидела рядом.

Она пересекла расстояние между столиками так быстро, что Модест не успел сжаться — он и так был сжат, но теперь сжался ещё сильнее, будто хотел стать невидимым, раствориться в воздухе, превратиться в ту самую пустую клетку в журнале.

— Как дела? — спросила Диана, наклоняясь.

Её красные глаза — не просто красные, а именно вампирские, с лёгким свечением, которого она сама не замечала — смотрели прямо на него.

— Х-хорошо, — выдавил Модест. Он смотрел куда угодно, только не на неё. На свою гречку. На ложку. На край стола, где когда-то кто-то выцарапал ножом «Здесь был Вася».

— Что пьёшь?

Вопрос повис в воздухе. Модест посмотрел на пакет. Потом на неё. Потом снова на пакет, как будто надеялся, что тот заговорит и ответит за него.

— Ну... — он сглотнул. — Пью я пью. А тебе что, Диана?

Эти слова — «а тебе что» — стоили ему огромных усилий. Он никогда не говорил ничего, что могло бы вызвать конфликт. Но сейчас он почему-то решился. Может быть, потому что её взгляд давил слишком сильно. Может быть, потому что он вдруг почувствовал: если он сейчас не скажет хоть что-то, она его просто съест. Не в переносном смысле.

Диана не обиделась.

Она вообще не умела обижаться — слишком много энергии уходило на переваривание еды, на вечный поиск следующего куска, на это глупое чувство голода, которое не проходило никогда, даже во сне.

— Вот мне и интересно, — сказала она и наклонилась ещё ближе.

Модест перестал дышать. Он чувствовал её запах — почему-то не цветочный, не шампунь, а металлический, чуть сладковатый, как будто она только что надкусила железную ложку.

— Что за красная жидкость течёт по трубочке к тебе? — спросила Диана.

Пауза.

Она облизала губы. Клыки блеснули — длинные, острые, нечеловеческие. На секунду Модесту показалось, что они стали длиннее, чем минуту назад. Или это просто свет упал так? Или он начинает сходить с ума?

— Выглядит аппетитно, — закончила она.

Модест побледнел. Он и так был бледным — как лист бумаги, который пережил зиму на подоконнике, засох, выцвел, но не сдался. А сейчас стал ещё бледнее.

— Э-это... — он поднял пакет дрожащими пальцами. — Томатный сок.

— Томатный? — Диана нахмурилась, будто услышала незнакомое слово. Внутри неё древняя часть, которая просыпалась, требовала другого слова — «красный», «тёплый», «живой». Но Диана этого не слышала.

— Томаты. Красные такие... помидоры.

— А-а-а, — протянула Диана. — Помидоры.

Она любила помидоры. В прошлом году съела целую банку маринованных за один присест, потом пила воду три часа и не могла уснуть, потому что сердце колотилось как бешеное. Мама думала, это аллергия. Врач сказал: «Ешьте меньше солёного». Но Диана знала: дело не в соли. Дело в красном.

— Дай попробовать, — сказала она.

И, не дожидаясь ответа, вырвала пакет из его рук.

Модест не сопротивлялся. Он вообще никогда не сопротивлялся. В четвёртом классе у него отобрали пенал — он купил новый. В шестом — дневник — попросил дубликат. В восьмом его по ошибке записали в другой класс на два месяца, и он просто ходил туда, никого не спрашивая, потому что решил: «Наверное, так надо».

Сейчас он просто смотрел, как Диана припала к его трубочке.

Как её губы обхватили пластик — там, где только что были его губы. Ему было всё равно, что это не прямой поцелуй. Он вообще об этом не думал. Он думал о том, как странно она пьёт — жадно, глубоко, с закрытыми глазами, как будто это не томатный сок, а что-то, без чего она умрёт прямо здесь, в школьной столовой, среди тарелок с овсянкой и запахом дешёвого чая.

Диана пила.

Сок оказался холодным, солоноватым, с кислинкой и тем особым привкусом тетрапака — немного бумажным, немного заводским. Но внутри неё древняя дверца распахнулась шире, и оттуда хлынул свет.

Не свет. Тепло.

Она почувствовала, как что-то — давно забытое, родное — растекается по венам. Не кровь. Но почти.

Трубочка хлюпнула. Пакет опустел.

Диана оторвалась. Её глаза — красные, как тот самый сок, как рубины, как вишнёвый сироп — сияли. Она облизала губы, и на секунду Модесту показалось, что кончик её языка был острее, чем у нормальных людей.

— Вкусный, — сказала она.

Не просто слово. Утверждение. Приговор. Диагноз.

Она посмотрела на пустой пакет. Потом на Модеста. Он сидел, вжавшись в стул, и казался одновременно испуганным и заворожённым. Как человек, который впервые увидел пожар — страшно, но не отвести взгляд.

— Значит, — Диана улыбнулась. Клыки. Длинные, белые, почти идеальные. — Приноси мне больше.

— Ч-что? — голос Модеста сорвался на писк.

— Томатный сок. Клюквенный. Гранатовый. Вишнёвый. Любой, который красный. Ты понял?

Она не спрашивала. Она приказывала. И в её голосе было что-то такое, от чего Модест вдруг почувствовал: он не может отказать. Не потому, что боится. А потому, что это правильно.

Он всю жизнь был скромным. Тихим. Фоновым. Никто никогда от него ничего не требовал. Никто никогда не смотрел на него так, будто он важен. А сейчас девушка с белыми волосами и красными глазами смотрела на него как на единственного человека в мире, который может её спасти.

— Хорошо, — выдохнул Модест.

Не подумав. Не взвесив. Просто — хорошо.

Диана встала. Её поднос с овсянкой остался нетронутым. Овсянка остыла и покрылась плёнкой, как гречка Модеста несколькими минутами ранее. Но ей было всё равно.

— Ты, — сказала она, указывая на него пальцем. — Ты мой первый поданный.

Слово вылетело само. Оно пришло не из головы — из груди, из того места, где спала древняя сущность, которая теперь проснулась окончательно.

Диана не понимала, что значит «поданный». Но её тело знало. Её кровь знала. Та самая кровь, которую она не пила три года и которая теперь требовала своё.

Модест смотрел на неё снизу вверх. Он чувствовал себя маленьким. Но не униженным. А нужным.

— Я... я не понял, — честно признался он.

— Неважно, — отрезала Диана. — Поймёшь потом. Завтра утром — здесь. Три пакета. Три разных. И длинные красные трубочки. Мне нравится красное.

Она развернулась и пошла к своему столику.

Ложка звякнула о край тарелки, когда она села доедать остывшую овсянку. Вкус был пресным. Бумажным. Ненастоящим. Но она всё равно ела, потому что организм требовал топлива, а другого не было.

Модест остался сидеть.

Он смотрел на пустой пакет из-под сока. На трубочку, которой больше никто не пользовался — влажную, с лёгким следом помады (когда Диана успела накраситься в такую рань? Или это не помада? Или это её губы всегда такие красные?).

— Поданный, — тихо повторил он.

Слово было странным. Старым. Из какого-то другого времени, когда люди служили не начальникам, а кому-то большему. Принцессам. Королям. Тварям ночи.

Модест не знал, кем была Диана на самом деле. Он знал только, что она выпила его сок, назвала его своим первым поданным и приказала принести ещё три пакета завтра утром.

И он сделает это.

Потому что скромный, тихий Модест, который никогда не поднимал руку, не спорил и не привлекал внимания — впервые в жизни почувствовал, что он кому-то нужен.

Даже если этой «кому-то» нужен был просто томатный сок.

Даже если эта «кто-то» была Принцессой вампиршей, которая ещё не знала, кем была на самом деле.

Он встал. Выбросил пустой пакет. Протёр стол от капель, которых никто, кроме него, не заметил.

И, выходя из столовой, на секунду задержался у двери.

Диана ела овсянку. Быстро, жадно, некрасиво. Её клыки мелькали. Её глаза всё ещё светились — тем самым красным светом, который Модест видел только в фильмах ужасов.

Но почему-то ему не было страшно.

Почему-то ему было спокойно.

Он вышел в коридор. Сделал несколько шагов. Остановился.

— Поданный, — сказал он в третий раз. На этот раз — твёрже.

И улыбнулся.

Тихо. Почти незаметно. Как умеют улыбаться только те, кто никогда не улыбается.

За окном школьной столовой ветер шевелил ветки.

А на крыше, напротив, стояла фигура. Высокая. Тонкая. С длинными волосами, которые шевелились без ветра.

— Поданный, — повторила фигура, передразнивая Модеста. — Нашла себе слугу. Пьёт томатный сок из чужих рук. Как низко пали древние.

Фигура помолчала.

— Но пробуждение началось. Скоро она вспомнит. Скоро ей понадобится не томатный сок. А настоящее.

Фигура шагнула с крыши. Шагнула в пустоту — и не упала. Потому что тень подхватила её и унесла в сторону спящего города.

Четвёртый день новой жизни Дианы подходил к концу.

Она всё ещё не знала, кто она.

Но её первый поданный уже знал, что завтра принесёт три пакета томатного сока.

И длинные красные трубочки.

Потому что Принцесса так сказала.