Мор

«Aufersteh'n, ja aufersteh'n wirst du,
mein Herz, in einem Nu!
Was du geschlagen,
zu Gott wird es dich tragen!»

«Восстанешь, да, восстанешь ты,
сердце моё, в единый миг!
То, за что ты бился,
к Богу тебя вознесёт!»

— Густав Малер, Симфония № 2 „Воскресение“

Глава I

Сила

Седьмое июля теперь мало что значит в календаре взрослого человека. Это день, который неизменно пахнет пережаренными на углях сосисками, липким солнцезащитным кремом и хлоркой общественных бассейнов. Пятилетние дети, дрожащие от холода с посиневшими губами, неохотно вылезают из воды, пока их уставшие родители мечтают поскорее укрыться в тени. Но шестое июля — дата совершенно иного порядка. В этот день, почти четверть века назад, один деревенский мальчик захотел подчинить себе стихию. В этот день земная ось, как мне кажется до сих пор, едва уловимо дрогнула и начала вращаться иначе, хотя никто в огромном равнодушном мире этого не заметил.

Наша алтайская деревня дышала древностью и покоем. Дома с резными потемневшими ставнями жались друг к другу, словно стадо овец перед грозой. По утрам из кирпичных труб поднимался густой сизый дым, растворяясь в прозрачном воздухе, пахнущем хвоей и влажной землей. Вокруг раскинулась тайга — бескрайний кафедральный собор природы, уходящий своими зелеными шпилями в самое небо. А вдалеке, словно спящие великаны, возвышались горы, увенчанные вечными снегами. Но сердцем этого мира, его пульсирующей веной, была Катунь.

О, Катунь! Река бирюзового цвета, чья ледяная ярость не знала пощады. Мать часто рассказывала мне о ней. Звали мою мать Евдокия. Я до сих пор помню её руки, вечно припудренные белой мукой, её тихие, протяжные песни, которые она напевала, замешивая тесто. Но когда речь заходила о реке, её голос дрожал. Катунь уносила жизни так же легко, как человек моргает глазом — пустяк, который для стихии не значил ровным счетом ничего.

Бабушка Прасковья знала другие сказы. Вечерами, когда тени в избе становились длинными и пугающими, она рассказывала про водяных духов, обитающих в самых темных омутах, и про древнее поверье об «алом цветке», что цветет на дне реки и дарует узревшему его невиданную власть над миром. Я слушал эти сказки с замиранием сердца, не подозревая, что скоро сам стану частью одной из них.

И вот, тот парень встал на край старого деревянного моста. Мост протяжно скрипел под порывами ветра, его балки поросли влажным зеленым мхом. На перилах кто-то давно вырезал ножом цифры: «1968». Солнце висело над горизонтом, раскаленное, как медный таз, слепя глаза. Ветер шептал голосами предков, путаясь в волосах. Мальчик снял с себя новую футболку с принтом персонажей из книги джунглей, шорты, выцветшие от летних жарких лучей, и сандалии.

В тот момент он не думал о смерти. В его юном, еще не знающем истинного страха сердце, горело желание покорить легендарную реку. Он чувствовал странный зуд на правом предплечье — там, где под кожей скрывалось родимое пятно, по форме напоминающее двойную, причудливо переплетенную спираль. Река внизу казалась живым существом, огромным змеем с бирюзовой чешуей, который извивался и бросал вызов.

Теперь, когда я стою у любой воды, воспоминания накрывают меня с головой. Я снова оказываюсь на том мосту. Но, говоря откровенно, мог ли я тогда желать большего? Я часто задаю себе этот вопрос, ведь теперь у меня есть моё достояние — сила. И эта сила стала моим единственным детищем, моим крестом и моим проклятием. Мальчик закрыл глаза, сделал глубокий вдох и шагнул в пустоту.

Глава II

Катунь

Япрыгнул. Не побоялся, не поддался секундной слабости — просто шагнул навстречу ревущей бездне. Удар о воду был сродни столкновению с бетонной стеной. Ледяная ярость Катуни мгновенно выбила весь воздух из легких, парализовав мышцы. Холод тысяч иголок вонзился в кожу. Оказавшись в воде, я первым делом попытался высунуть голову на поверхность, отчаянно хватая ртом спасительный кислород. Чтобы не захлебнуться, мне приходилось запрокидывать голову назад, пока течение швыряло мое хрупкое тело из стороны в сторону, словно щепку.

Дезориентация была абсолютной. Подводный мир оказался не бирюзовым, а темно-зеленым, мутным и пугающим. Мимо проносились скользкие камни, длинные плети водорослей, похожие на волосы утопленников, и быстрые, метущиеся тени рыб. Скалы были близко. Гораздо ближе, чем можно было представить, стоя на мосту. Один раз мне невероятно повезло: острый каменный шип, словно копье неведомого стража реки, пронесся в миллиметре от моего лица. Я физически ощутил, как вода рассекается об его край. Еще немного, и он лишил бы меня глаз, а возможно, и жизни.

Но течению не понравилось мое везение. Оно решило преподнести новые сюрпризы. Я плыл, обтекая своим телом валуны, когда вдруг вдали послышался нарастающий гул. Я всмотрелся сквозь водяную пыль и увидел, как река обрывается вниз. Водопад. Даже в своем полубессознательном состоянии я понял, что это конец. Волны бурлили и клокотали, разговаривая между собой на древнем языке стихии; они жадно тянули ко мне свои пенистые руки, желая поглотить целиком.

✦

И вдруг мне что-то померещилось. В самом центре ледяного хаоса, под моими ногами, проплыло нечто. Оно было скользким, обжигающе холодным, но не каменным. Сначала я подумал, что это гигантская рыба, но ошибся. Существо — если это можно было назвать существом — не имело четких очертаний. Оно состояло из кристаллизованного мрака и льда. Во второй раз это нечто прошло прямо сквозь меня. Оно скользнуло сквозь мышцы моей ноги, обвило её, и в тот же миг меня накрыло абсолютное, мистическое спокойствие. Паника испарилась. Ужас сменился умиротворением, которого мне так не хватало на берегу.

— Что это было? — пронеслось в голове.

Произошло простое смещение в восприятии. Лёгкое трепетание где-то на границе сознания. Но когда я проплыл еще пять метров к кустарнику, росшему на обрывистом берегу, это чувство набрало невероятную силу. Я резко сфокусировался на всем происходящем вокруг. Время словно замедлило свой бег. Я видел ежесекундное изменение освещения на гребнях волн, чувствовал траекторию каждого валуна, летящего мне навстречу. Зрение стало острым, слух улавливал шелест каждого листа на берегу, обоняние различало запах озона и мокрого камня.

«Я был слеп, но теперь прозрел», — так думалось мне тогда. Пелена спала с глаз. Затем я заметил аномалию. Тот куст, что мгновение назад рос левее, внезапно сместился. Я не придал этому особого значения — показалось, с кем не бывает. Мне некогда было отвлекаться на игры разума, притом что впереди, всего через полтора десятка метров, уже свистел водопад, обнажая белую пену неминуемой гибели. Внутренний монолог о страхе смерти, о матери, которая так и не дождется сына к ужину, заглушался лишь одной пульсирующей мыслью: нужно немедленно придумать план.

Глава III

План спасения

Ярасслабился и позволил течению властвовать надо мной. В состоянии странного «потока», когда адреналин смешивается с новообретенной силой, время растянулось, как густая патока. У меня появилось время подумать. Я перевернулся на спину, глядя в безразличное алтайское небо, в то время как река неумолимо тащила меня к краю пропасти. Но для меня водопад стал лишь третьестепенной проблемой. Главная заключалась в том, что в моей голове не было никакого спасительного плана.

Прошли долгие четыре секунды. В течение трех из них, закрыв глаза и отдавшись на милость стихии, я видел яркие вспышки остаточных образов. Они были пунцовыми, глубокого, светящегося алого оттенка, словно лепестки мифического цветка из бабушкиных сказок. Видения были странными, нездешними: тяжелый деревянный стол из темного дуба, массивный семирожковый канделябр, в котором догорали свечи, куча исписанных бумаг и шариковая ручка. Я не мог знать тогда, что эти предметы станут отголосками моего будущего, таинственным шифром грядущих событий.

— Чепуха! — вслух сказал я, резко открыв глаза и потеряв то хрупкое спокойствие, которое недавно вселилось в мою душу.

Семь метров. Именно столько оставалось до моей смерти. Ни сорок долгих лет жизни, ни десять миллионов спокойных вдохов и выдохов, ни тысячи съеденных тарелок маминого супа, аромат которого я вдруг вспомнил с пронзительной ясностью. Всего семь метров бурлящей воды. За следующие четыре метра перед моим мысленным взором пронеслась вся моя короткая жизнь: первый день в школе, когда пахло свежей краской и гладиолусами; теплый поцелуй матери перед сном; смерть старого кота Барсика, которого мы хоронили за сараем. И в ту же секунду эти воспоминания исчезли, стертые ревом водопада.

✦

Затем вновь появились искры. Ощущение жжения разлилось по всему телу, концентрируясь в правом предплечье. Возник новый образ — толстые корни древнего дерева, свисающие над самым краем водопада. И сразу же за ним — другое видение: как я падаю вниз, пластом разбиваясь о черные влажные камни на дне ущелья. Два пророчества, не уступающие друг другу в реалистичности. Выбор судьбы: победа или поражение, жизнь или смерть.

Исторические образы некстати всплыли в памяти. Что заставило Наполеона бросить свои войска на Москву сквозь стужу и снег? Что гнало Ганнибала через обледенелые Альпы? Неужели тот же самый инстинкт выживания, та же слепая воля, что сейчас пробуждалась во мне? И тут, наконец, в моей голове созрел план.

Я выстроил его с математической точностью, инстинктивно рассчитывая углы и векторы. Всё получилось как по учебнику геометрии: скорость течения, расстояние до края, сила сопротивления воды и конечная цель. Только на кону стояла не отметка в школьном журнале, а моя жизнь. Допущение состояло лишь в том, что я, будучи не самым прилежным учеником, вынужден был полагаться исключительно на инстинкты — древние, первобытные, как у хищника в прыжке за добычей.

Понимая, что мне ни за что не успеть схватиться за корень дерева, свисающий с отвесной скалы, пока я нахожусь на поверхности, я решил рискнуть всем. Суть плана заключалась в том, чтобы уйти под воду и схватиться за конец корешка в самый последний момент, уже находясь в свободном падении под мощным напором воды. План был безумен. Но времени на раздумья больше не оставалось — поток неумолимо тащил меня в бездну.

Глава IV

Паутинка

Яснова бросился вперед, но на этот раз не из-за детского безрассудства и неоправданной храбрости, а от абсолютной безысходности. Доверившись своим новообретенным внутренним порывам, я сорвался в водопад. Мир перевернулся. Белая пена, рев стихии, чувство невесомости. И в этот момент хаоса мне все же удалось схватиться за единственный шанс, дарованный самим провидением.

Мои пальцы сомкнулись на свисающем корне дряхлого кедра, чьи могучие лапы росли на склоне отвесной скалы. Удар был чудовищным. Физическая боль пронзила плечевые суставы, грозя вырвать руки из суставных сумок. Я схватился за эту живую деревянную корягу всем, чем только мог: ухватился руками, обвил вокруг нее ноги, как питон, отчаянно оплетающий свою жертву, и вцепился в кору зубами, чувствуя вкус горькой смолы и древней земли.

Корень оказался толстым, покрытым жестким седым мхом и сухими лишайниками, которые царапали кожу. Когда первый шок прошел, я разомкнул зубы и, тяжело дыша, завис над пропастью. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук эхом разносится по всему ущелью. Основные мысли того спасшегося мальчика были отнюдь не о чудесном избавлении. Он думал о том, зачем вообще перешел эту грань.

Где находилась та самая точка невозврата? Когда он прыгнул с моста? Нет, наверное, еще раньше. Когда он только посмотрел на темные воды Катуни? Или когда впервые услышал легенду о пунцовом цветке? Не найдя ответа, он задал себе другой вопрос: зачем рисковать жизнью, когда весь мир настроен против тебя? Размышления взрослого Алекса часто возвращаются к этой метафоре выбора. Жизнь — это череда таких вот висений над бездной, когда пальцы скользят по влажной коре, а внизу ждет неизбежное.

✦

Немного покачавшись на корне старого древа, которое, несомненно, помнило еще времена кочевников и шаманов, я начал карабкаться вверх, как по спасательному канату. Для этого я придумал мантру, которую проговаривал про себя в такт каждому рывку: «Съёжился. Выпрямился. Переставил ноги. Повторил». Мышцы дрожали от напряжения, но я упорно полз вверх, пока, спустя несколько томительных минут, не оказался на твердой земле у подножия кедра.

Оттуда было несложно подняться на тропу. Я подошел к мосту, где оставил свои вещи, оделся, обул сандалии и, стараясь унять дрожь в коленях, направился к дому. Тайга вокруг казалась обновленной. Воздух был густым, напоенным ароматами сосновой смолы, цветущего иван-чая и влажной почвы. Пение невидимых птиц звучало как гимн жизни. Желтые бабочки порхали над тропинкой, словно маленькие духи леса.

По пути мне повстречалась черная кошка. Это была Маша, питомица нашей соседки — старухи-знахарки по имени Степанида. Маша была тощей, жутковатой на вид, но невероятно пушистой. Мне всегда казалось, что её хвост состоит не из шерсти, а из тонких, черных как смоль перьев ворона. Кошка остановилась, посмотрела на меня своими желтыми глазами, в которых на миг промелькнуло нечто пугающе осмысленное, мистическое, и медленно перешла дорогу. Я постоял, переводя дух, и двинулся дальше, думая о доме и о матери.

Подходя к деревне, я заметил выходящий из кирпичной трубы дым. Его создавал старый камин в углу нашей гостиной. Дым был лишь побочным продуктом сгорания дров, но для меня он всегда казался индикатором судьбы. Чем прозрачнее дымка, тем благороднее помыслы людей внутри дома. Белая, черная, серая — эта дымовая завеса была непредсказуема, как сама жизнь. И теперь, уже будучи взрослым, закуривая сигарету, я представляю, что с каждым клубом дыма вдыхаю саму суть бытия. Но тогда этот дым говорил мне о другом: у нас гости.

Глава V

Портрет

Едва я ступил на деревянное крыльцо, как дверь со скрипом отворилась. Внутри дом был наполнен привычными, успокаивающими запахами: пахло свежеиспеченными пирогами с капустой, топленым молоком и сухими травами, висящими под потолком. В красном углу тускло поблескивали оклады старых икон. Мама тут же выглянула из-за веранды, пристально взглянула на меня, щурясь в полумраке, и позвала:

— Алекс, ты голоден? Иди обедать.

— Нет, мам, не сильно, — ответил я. Хотя внутри меня зияла пустота, и я был готов съесть целого быка, матери об этом знать было необязательно. Я хотел лишь добраться до своей комнаты и рухнуть на кровать.

Но, когда я уже поставил ногу на первую ступень лестницы, ведущей на второй этаж, её голос настиг меня: «Иди хоть с гостями поздоровайся». Я был измотан — физически, морально, мистически, — но перечить не посмел. Пришлось вернуться.

В гостиной за столом, накрытым льняной скатертью, сидели мужчина и женщина, попивая чай из пузатого самовара. Это была семья Алиных — самые бедные люди в нашей деревне. Глава семейства, Тимофей, работал грузчиком на городском рынке. Я запомнил его как человека невысокого роста, с суровыми, гордыми чертами лица и узловатыми, мозолистыми руками, на которых навсегда въелась печать тяжелого труда. Его жена, Дарья, в свои тридцать с небольшим выглядела старухой; в её темных волосах уже обильно серебрилась седина. Но, несмотря на жестокую нищету, в их глазах светилось тихое достоинство.

✦

Особенно они преображались, когда речь заходила об их старшей дочери. Из разговора я узнал, что девочку зовут Алана. Ей было всего девять лет — тонкая, как тростинка, с огромными синими глазами, она жила в Бийске у родственников и целыми днями торговала на вокзале вязаными носками и платками, чтобы помочь отцу прокормить младших братьев. Дарья со слезами на глазах рассказывала, как Алана, возвращаясь домой по морозу, всегда поет песни, чтобы не было страшно. В моем детском сознании образ этой девочки слился с легендой об «Аленьком цветочке» — чистом, пунцовом лепестке, пробивающемся сквозь сибирский снег.

Я сидел за столом, механически откусывая печенье, и слушал их рассказ. Мой внутренний монолог не умолкал ни на секунду. Я смотрел на этих людей и понимал, что моё восприятие мира изменилось навсегда. Я видел не просто уставшие лица, а сложную сеть их тревог, страхов и надежд, словно та речная сущность открыла во мне новые, пугающие грани эмпатии.

Мама, озабоченно хмурясь, не сводила с меня глаз. Моё лицо казалось ей то ли незнакомым, то ли пугающе переменившимся.

— Знаешь, Алекс... — медленно произнесла она, отставляя чашку. — Я раньше не замечала, но ты словно... повзрослел за этот день.

Эти слова должны были воодушевить меня. Но затем в её глазах мелькнул первобытный страх, когда она всмотрелась в мою улыбку.

— Твоя улыбка стала т... — она не успела договорить.

Высокое внутреннее напряжение, копившееся с момента прыжка, достигло критической отметки. В голове что-то звонко щелкнуло, нейроны перемкнуло, и мир перед глазами померк. Я рухнул прямо на край стола, проваливаясь в густую, звенящую темноту.

Глава VI

Сон или...

—Проснись, Алекс.

Голос звучал отовсюду и ниоткуда, шелестящий и сухой, как осенние листья, гонимые ветром по могильным плитам. Я открыл глаза. Первое, что я осознал — я все еще сижу за столом. Но стол был холодным, высеченным из черного камня, а комната... Комната казалась пугающе чужой, лишенной красок и запахов. Я встал и бросился к двери. Дернул ручку, но дверь не поддавалась, словно была нарисованной декорацией в этом безумном театре моего подсознания.

Внезапно из-за спины потянуло ледяным сквозняком. Я обернулся. Там, где еще секунду назад стоял массивный дубовый шкаф, теперь зияла колоссальная дыра — провал в абсолютную тьму. Мистический ужас сковал горло. Это был не сон. Это было нечто грандиозное и ужасающее.

За границами этой разорванной реальности простиралась бесконечная черная бездна. Там не было привычного неба, но я видел звезды — тусклые, замутненные осколки синего света, которые, казалось, пульсировали болью чужих жизней. Во мгле сияя, бессмертным оставался лишь их мертвенный ореол. Я кожей почувствовал, что во тьме кто-то есть. Оно следило за мной.

Расколов карту незримых созвездий, из воздуха соткался силуэт. Это был мужчина, облаченный в панцирь из густого, клубящегося смога. Его одеяние казалось фантастически дисгармоничным, пропитанным золой веков: ветхий, истлевший плащ, запятнанный бурой запекшейся кровью, камзол, изодранный в бахрому, и лохмотья вместо штанов. Лицо его было бледным и тощим, волосы — цвета остывшего пепла. Но самым страшным были глаза. На месте радужек вращались, словно живые механизмы, диски, состоящие из мириад алых, пунцовых частиц.

✦

— У тебя, должно быть, много вопросов, — произнес Наблюдатель. Он стоял в метре от меня, чинно засунув руки в карманы своего истлевшего плаща. — Я отвечу лишь на некоторые. Добро пожаловать в Апокриф. Это место простирается нигде. За пределами времени, за границами вашей жалкой реальности. Это бездна. Конец сущего и его колыбель. Сюда попадают осколки жизней во время сна или смерти.

Он сделал шаг ближе, и я ощутил запах озона и старой крови.

— Я привел тебя сюда не для бесед, дитя. Я здесь, чтобы наложить Печать. Ты уже коснулся моей Силы — силы моих глаз, когда падал в реку. Я не отберу её, но запечатаю до назначенного часа, дабы твой хрупкий разум не выгорел дотла.

Я хотел закричать, убежать, но тело не слушалось. А Наблюдатель продолжал, и в его голосе звучала древняя, равнодушная мудрость:

— В этом мире существует Семь Сил, разбросанных среди смертных. Глаза, что зрят истину и пронзают пелену грядущего. Правая рука, искажающая саму ткань пространства и времени. Левая рука, которой подвластно всепожирающее пламя. Сердце, способное повелевать жизнью и обрывать её. Голос, чей приказ нельзя ослушаться, даже если он велит умереть. Тень, дарующая невидимость в чертогах врагов. И, наконец, Кровь — сила высшей жертвы и неразрывной связи.

Наблюдатель поднял руку с длинными, заостренными пальцами.

— За каждым даром скрывается проклятие. Тот, кто использует силу, не попадет ни в Рай, ни в Ад — его душа останется здесь, в Апокрифе, навечно. Церковь... эта отклонённая, слепая ветвь древнего учения, уже ищет таких, как ты. Они жгут носителей сил на кострах своего невежества. А в тенях рыщет твой заклятый враг, обладатель иной метки, чья жажда власти безмерна.

— Я не хочу этого! — наконец вырвалось у меня. — Забирай свои дары! Я не готов платить такую цену!

Мужчина лишь усмехнулся. Вращение пунцовых дисков в его глазах ускорилось.

— Сделки не будет, дитя. Силу нельзя вернуть. Она уже часть тебя. Я ставлю Печать, но слушай моё напутствие. Твои решения изменят этот мир. Прольется кровь. Много крови. Я вижу девочку с синими глазами, чей путь пересечется с твоим, и цветок, который распустится на пепелище. Хватит ли тебе ума не пролить крови больше, чем требует судьба?

Он взмахнул рукой. Мир вокруг вспыхнул ослепительным алым светом. Меня швырнуло назад, сквозь миры и пространства, сквозь крик и тишину.

Я резко открыл глаза. Гостиная. Запах пирогов. Встревоженное лицо матери и удивленные взгляды семьи Алиных. Никто ничего не заметил — для них я просто закрыл глаза на секунду. Но правое предплечье невыносимо жгло. Я осторожно закатал рукав под столом и увидел, как на коже, пульсируя слабым пунцовым светом, наливается тьмой татуировка — идеальная двойная спираль.