Метель

В этой наступившей тишине ярко светил месяц, озаряя мне путь до дома. «Лучше уж не буду связываться со всей этой чертовщиной». Я вновь открыл дверь бабушкиного дома, но вместо привычных мне сеней был бесконечный зеркальный коридор, в котором была лишь темнота. Обернувшись, я не увидел улицы, там была лишь та же бесконечность. Вдруг этот коридор окружил меня со всех сторон, и я начал падать вниз всё глубже и глубже в темноту, в бесконечную темноту.

Тело моё резко дёрнулось, и я открыл глаза. Холодный пот стекал со лба — слишком детальным был этот сон. Осмотревшись, я с облегчением выдохнул: свой дом, своя комната. Приснится же такое…

В окно уже бились первые, ещё робкие лучи солнца. Где-то за стеной, надрываясь, закукарекал петух — соседский, горластый, будто его режут.

А потом зазвонил телефон.

Я протянул руку, глянул на экран. Мама. Странно, обычно она в субботу спит до десяти.

— Да, мам, слушаю, — сказал я в трубку, чувствуя, как во рту пересохло.

И тут же отдернул телефон от уха — её голос, бодрый и требовательный, врезался в барабанные перепонки:

— Ты ещё спишь?! Коль! Уже полдень, а ты у бабушки даже не был! Забыл, ясное дело. Всё, молчи. Бегом вставать, к трём будь у неё. И сковородку её захвати, старую, чугунную. Она тебе вчера три раза напоминала! Без неё она пироги и печь не станет.

Я слушал и чувствовал, как внутри разрастается холодная, липкая пустота. Каждое слово. Каждая интонация. Я уже слышал это. Вчера.

— …Как придёшь — позвони. Давай быстрее, время уже обед. И не мэмкай, дежурь! — щёлкнула трубка.

«Не мэмкай», — эхом отдалось в голове. — «Дежурь».

Я медленно опустил телефон на кровать и уставился в одну точку. Этого не может быть. Просто не может быть.

Я вскочил, подбежал к окну. На стекле, покрытом морозными узорами, виднелась моя комната. А за окном… За окном была метель. Вчера с утра светило солнце, снег искрился. Сегодня — белая круговерть, непроглядная муть.

Что-то пошло не так. Или наоборот — пошло так, как должно было пойти?

В дверь постучали. Я вздрогнул. Пошёл открывать, уже зная, кого увижу.

На пороге, переминаясь с ноги на ногу, толпились дети в смешных шапках. Розовощёкий паровоз из пяти человек. Впереди — девочка лет семи в пуховике-зефире.

— С Рождеством! — заорали они хором, и рыжий мальчишка протянул мне пустой мешок.

Я молча развернулся, прошёл в сени, нащупал в глиняной вазе те же самые конфеты «Рафаэлло», припрятанные мамой «на гостей». Вернулся, сунул их в мешок. Дети замерли, явно не ожидая такой оперативности без традиционной песни.

— Идите, — сказал я тихо. — С Рождеством.

Они переглянулись и, не сговариваясь, шмыгнули за калитку.

Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной и закрыл глаза. Вчера было солнце. Сегодня метель. Дети меня не помнят — им-то что, они каждый день колядуют. А мама… мама сказала всё слово в слово. Даже «мемкай».

«Я схожу с ума, — подумал я. — Или уже сошёл. Или всё ещё сплю».

Одно я знал точно: если сегодня всё повторится, то и тот странный тип в автобусе должен появиться снова. И на этот раз я из него всё вытрясу.

Я быстро оделся, сунул сковородку в рюкзак, ёлку под мышку — и выбежал на улицу.

Метель совсем разошлась, видимо, начинается буран. Снег падал так густо, что дальше собственного носа ничего не было видно. Пока я шёл до станции, меня так замело, что теперь я, наверное, сливался с местностью. К остановке уже подъезжал автобус, я ускорил шаг, дверцы открылись, и я ввалился в салон.

Всё было бы хорошо, если бы я не узнал одного из пассажиров. Тот самый мужчина. Сидел на том же месте, листал ту же книгу. Будто и не выходил отсюда никогда.

Он поднял голову, и на его лице расплылась широченная, почти детская улыбка.

— О, это ты! — воскликнул он так радостно, будто мы были старыми друзьями, не видевшимися лет сто. — А я тут как раз читаю про тебя!

— Про меня? — я опешил.

— Ну не про тебя лично, — он замялся. — Про таких, как ты. Которые застряли. Слушай, тут одна мудрость есть. Очень правильная. — Он прищурился, вспоминая. — «Победа — это когда устал не только ты, но и твои проблемы». Как тебе? А? Глубоко?

— Ты можешь объяснить, что происходит? — перебил я. — Почему ты меня помнишь? Почему день повторяется?

— О, это просто, — он отмахнулся, будто речь шла о расписании автобусов. — Ты в петлю попал. Временну́ю. Со всеми бывает. Я вон на сорок втором уровне тоже в петлю попал. Три дня из автобуса выйти не мог. Пока не понял одну вещь…

— Какую? — жадно спросил я.

— Нужно выходить на своей остановке, — он посмотрел на меня с выражением великого мудреца, открывшего истину. — А то так и будешь кататься туда-сюда.

— Ты издеваешься?

— Нисколько. — Он похлопал по книге. — Тут всё написано. «Если сделал из мухи слона, сам его и корми». Это не просто слова. Это философия. Ты свою проблему раздул, ты её и решай. А я так… подсказываю по мелочи.

Автобус зашипел дверями.

— Стой, — я схватил его за рукав. — Как мне выбраться? Что я должен сделать?

Он посмотрел на меня с искренним сожалением:

— Эх, молодёжь. Всё вам готовые ответы подавай. А ты подумай: ёлка тебе зачем? Бабушка зачем? Сковородка чугунная зачем? Всё связано. Всё, — он постучал себя по лбу. — Ты главное, не выходи сейчас.

— Почему?

— Потому что там метель идиот, потеряешься ведь, — он кивнул на окно. — А в книжке написано: «В метель из автобуса выходят только дураки и те, кому повезло родиться ёлочкой». Ты ёлочка что ли?

— Что?!

— Ну, ёлочкам же холодно зимой, им не привыкать, — он пожал плечами и снова уткнулся в книгу.

Я выскочил на мороз, и только когда двери захлопнулись, услышал его крик вдогонку:

— Эй! Ты туда, где двойник поёт, не ходи! У него слуха нет, замучает!

Но было поздно. Я уже стоял на пустой остановке, в белой круговерти, сжимая в руке ёлку. До бабушки оставался ещё километр. Который предстояло пройти пешком в метель.

Метель усилилась, дальше собственного носа не было видно. Я побрёл, ориентируясь только по смутным силуэтам придорожных деревьев. Ветер выл, швырял в лицо пригоршни снега, ноги вязли в сугробах.

И вдруг это чувство — будто за тобой наблюдают. Оно такое же, как тогда, в лесу.

Я обернулся.

Сначала ничего не было видно, только белая стена. Потом ветер на миг разорвал пелену, и я увидел силуэт. Он стоял метрах в десяти. Потом сделал шаг вперёд, и метель расступилась, явив лицо.

Моё лицо.

Только глаза были другими. Пустые, как у мёртвой рыбы, и одновременно жадные, голодные. Он смотрел не на меня. Он смотрел на мою куртку. На варежку, которую я обронил. На ёлочную ветку, которую я всё ещё сжимал в руке. Он смотрел на всё это с такой лютой, чёрной завистью, что у меня подкосились ноги.

И тут ветер донёс до меня звук. Тихий, тоненький, детский голосок напевал:

*«Ма-аленькой ёлочке… холодно зимой…»*

Кровь застыла в жилах.

*«…Из лесу ёлочку… взяли мы домой…»*

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. И продолжал петь, глядя на меня пустыми глазами.

*«…Бусы повесили… встали в хоровод…»*

— Заткнись, — прошептал я. — Заткнись, пожалуйста.

*«…Ве-е-есело, весело… встретим Новый год!»*

На последних словах он улыбнулся. Широко, по-настоящему, будто и правда радовался празднику. И от этой улыбки мне стало страшнее, чем от его пустых глаз.

— Там тепло, — прошелестел ветер его голосом. — У бабушки. Пирогами пахнет. Я тоже хочу.

Он шагнул ещё раз. Я попятился.

— Ты занял моё место, — сказал он, и в голосе проступила обида, детская, капризная. — У костра. В тёплом доме. Ты там сидел, а я тут… в стекле. Холодно.

Он протянул руку — прозрачную, сквозь которую просвечивали стволы деревьев.

— Пусти меня обратно, — попросил он. — Я ненадолго. Просто погреться.

Я развернулся и побежал.

Снег лез в глаза, ветер сбивал с ног, я спотыкался, падал, вставал, снова бежал. А в ушах всё ещё звучало: *«Весело, весело…»*

Я споткнулся о поваленное дерево, упал лицом в сугроб, попытался встать — и провалился в темноту. Последнее, что я почувствовал, прежде чем сознание погасло, — холодное прикосновение к щеке. Чужое. И знакомое одновременно.