Отражения зеркала. Часть 1

Дорога до бабушки казалась бесконечной. Все мои мысли были об одном: дети, исполняющие колядку, странный тип в автобусе, кабаны в лесу… И этот сон. Что он пытался мне сказать? Кто был тот пастух, и почему меня до сих пор не покидает чувство, будто за мной наблюдают? Может, это мне просто кажется?

Каждый хруст снега под валенками отдавался в звенящей тишине, и я ловил себя на том, что оглядываюсь через плечо. Тот ледяной, незримый взгляд из чащи, казалось, прилип к спине и не отпускал. В руке я почти бессознательно сжимал палку-посох, а жалкая ёлочка под мышкой напоминала трофей, добытый ценой немалого испуга.

Ну, хорошо всё то, что хорошо кончается. Я уже почти дотопал до бабушкиного дома. Сосновый лес по краям дороги поредел, уступив место покосившимся изгородям и спящим под снегом огородам. Морозец чуть ослаб, притих, будто затаился перед вечером. Туманная дымка, клубившаяся над низинами, медленно рассеялась, как будто невидимая рука отдёрнула серебристый занавес. И мне открылся вид — не просто на деревню, а на целый забытый мирок, укутанный в ватное, беззвучное снежное покрывало.

Я шёл по слегка припорошенной дорожке, вмятины от которой вели меж двух рядов тёмных, могучих изб-срубов. Они стояли, прижавшись друг к другу, будто греясь в зимнем безмолвии. На их маленьких, глубоко посаженных окнах причудливые сады из инея цвели синевато-белыми кристаллами. Узоры были так искусны, что казалось, их вырезал стеклянных дел мастер — то морозные папоротники, то звёздные спирали, то целые заснеженные леса в миниатюре. Эти ледяные картины дополняли старинные наличники, вырезанные когда-то топором: здесь солнце с лучистыми ресницами, там диковинные птицы с хвостами-завитками.

Из труб, сложенных из кирпича-синюшника, валил густой, неспешный, белый дым. Он стелился по конькам крыш, смешиваясь с сумеречным воздухом. Чуялся не просто дым — а запах той самой жизни: топилась баня по-чёрному у кого-то, где-то пекли ржаной хлеб на берёзовых поленьях, а из-под снега пробивался сладковатый запах замерзшей соломы с гумна. А где-то уже, в низких окошках, светились тусклые, жёлтые квадраты окон. Солнце, багрово-огромное, только-только скатилось за линию тёмного ельника на горизонте, оставив после себя полосу сизого пепла на краю неба.

Прямо передо мной, с визгом и смехом, пронеслись двое ребятишек на огромных, похожих на лодки, санках. За ними, поскальзываясь на утоптанном снегу, бежала девочка лет семи в розовой пуховой шубке.

— Сашка, жди! — кричала она, и её голосок звонко разбивал вечернюю тишину.

Санки затормозили у сугроба. Старший, краснощёкий парнишка, оглянулся и увидел меня.

— О, Коль! Привет! — он широко улыбнулся. — Ты к бабке? Мы на горку собрались, за речку. Пошли с нами!

В его предложении была такая простая, искренняя радость, что на мгновение я забыл и про сон, и про кабанов. Казалось, стоит только кивнуть — и побегу с ними, назад в это беззаботное детство, где самое страшное — это упасть в сугроб. Но внутри всё ещё напряжённо звенела струна тревоги.

— Не, ребят, я уже опаздываю, — с сожалением буркнул я. — Бабуля ждёт.

— Ну ладно! — мальчишка не стал уговаривать. — Тогда счастливо! С Рождеством!

— И вас тоже, — крикнул я им вслед, глядя, как они снова разгоняются, оставляя за собой перья искрящегося снега. Этот миг был таким ярким и живым, что казался кусочком другого, нормального мира. Мира, в который я сегодня почему-то не вписывался.

Наконец, за разлапистой старой ивой, я увидел знакомую крышу, покрытую шапкой снега такой идеальной округлости, будто её вылепили из взбитых сливок. Из-за поворота, как из-за кулис, показался сам бабушкин дом. Он был не просто неказистым — он был вросшим в землю, приземистым, его бревна, почерневшие от времени и непогоды, казались шкурой какого-то доброго, спящего лесного зверя. Сугробы обнимали его со всех сторон, мягко завалили крыльцо, нахлобучились на поленницу, превратив её в загадочный белый лабиринт. В этот час, в синеве ранних сумерек, он и правда был похож на тот самый пряничный домик из страшной и манящей сказки — тёплый свет из окон струился на снег жёлтыми лужами мёда.

Подойдя ближе, я разглядел всю его небольшую, уютно обустроенную вселенную: маленький, замкнутый дворик, где следы от валенок вели к колодцу-журавлю, покряхтывающему на ветру; низенькую, почерневшую баньку с крошечным окошком, похожим на подслеповатый глаз; и аккуратный курятник, из-под двери которого тянуло теплым запахом сена и птичьего помета. Но главное — из трубы, сложенной из лещадного камня, вился не просто дымок, а ровная, жирная, медленно крутящаяся колонна. Он пахнул не просто печёным хлебом — а детством: берёзовыми поленьями с треском, сгорающими в печи, томлёной в чугунке кашей, и ещё чем-то неуловимо-сладким, бабушкиным. Этот запах, как волшебный ключ, вонзился в сознание и на мгновение отпер все замки тревоги, все ледяные щипки городской суеты. Я почти побежал к калитке, с её знакомым, ни на что не похожим скрипом.

Постучал по калитке — во дворе залаяла собака.

— Баб Марусь, ты дома?

Ответа не последовало. Я потянул за ручку, дверь поддалась и выпустила меня внутрь. Собачка, сидевшая на привязи у конуры, рванулась, лязгнув цепью, но, увидев меня, замерла. Это был не просто пёс, а целый институт бабушкиного дворового хозяйства — лохматый, цвета подсохшей земли, помесь овчарки с кем-то безымянно-деревенским. Его морда, испещрённая седыми бакенбардами, хранила стоическое спокойствие сторожа, но в тёмных, словно влажные бусины, глазах уже теплилось признание. Он не лаял, а лишь издал низкое, грудное ворчание — не угрозу, а скорее вопросительное «А, это ты...».

— Малыш, это я. Неужели ты меня уже забыл? — тихо сказал я, останавливаясь перед ним.

Малыш (несмотря на внушительные размеры, бабушка упорно звала его так) медленно завилял пушистым хвостом, выбивая им по снегу веер. Он ткнулся холодным мокрым носом в мою протянутую ладонь, а потом, наклонив голову, потребовал почёсывания за ухом. Шерсть там была удивительно мягкой, пахнущей снегом, дымом и теплым псиным духом — запахом самого этого двора, надёжным и простым.

Открыв входную дверь, я никого не обнаружил. Войдя в гостиную, услышал возню и стук посуды из-за угла.

— Баб Маш, привет! — крикнул я, сбрасывая валенки.

Из кухни высунулось знакомое лицо в цветастом фартуке.

— О, Колька, а я тебя и не заметила! — бабушка вытерла руки о фартук и широко улыбнулась. — Я уж думала, ты снова про меня, старуху, забыл. Подходи, подходи, дай-ка на тебя поглядеть.

Она потянулась ко мне, приглаживая мне волосы холодной ладонью, и тут же нахмурилась.

— Ой, да ты весь ледяной, как сосулька! Беги к печке, грейся. А это что у тебя? — она указала на ёлочку, которую я всё ещё неловко держал под мышкой.

Я смущённо протянул ей свой «подарок», чувствуя, как от внезапного тепла щёки начинают гореть.

— Ёлка… — пробормотал я. — Ну, ты говорила, что без сковородки пироги не станешь печь, а я думал… к Рождеству хоть ёлочку. Помню, у тебя ёлки новогодней не было, вот я и решил подарить её тебе. Только её, кажется, кабаны помяли.

Бабушка взяла ёлку, внимательно осмотрела надлом, покрутив её так и сяк. Потом подняла на меня тот самый проницательный взгляд, который всегда видел сквозь все мои отговорки.

— Молодец, что вспомнил, внучек. Всё-таки поздновато ты её: ложка хороша к обеду. — Она хмыкнула, и в уголках её глаз собрались лучики смешинок. — Кабаны, говоришь? Сковородку-то принёс?

— Ты за меня волнуешься или за сковородку? — в шутку сказал я.

Я, радостно кивнув, вытащил из рюкзака тяжёлый чугунный круг. Бабушка приняла его из моих рук, погладила ладонью черный, закопченный бок.

— Ну вот, герой. Теперь пироги будут — на всю округу. Ладненько, беги руки мыть, да садись за стол. Суп остывает.

Раздевшись и умывшись, я пристроился на своём привычном месте. Дом наполняли тёплые, уютные запахи — тушёной капусты, свежего хлеба и сушёных трав. На столе горела одна только лампа под оранжевым абажуром, и её свет выхватывал из темноты только наши лица да пар над тарелками. За печкой тихо потрескивали дрова, и от этого треска тишина казалась ещё гуще. Я смотрел, как бабушка разливает по тарелкам бульон — золотистый, прозрачный, с кружочками морковки, — и чувствовал, как от пара щиплет глаза.

— Бабуль, — начал я осторожно, когда она разлила по тарелкам ароматный бульон. — Ты же всегда говорила, что под Рождество сны вещие снятся. Это… правда?

Бабушка перестала хлопотать, медленно поставила чугунок обратно на плиту и опустилась на стул напротив. Её глаза, обычно добрые и весёлые, стали тёмными, глубокими, как лесное озеро в зимнем сумраке.

— Правда, внучок, — сказала она тихо, и её голос приобрёл особую, повествовательную интонацию. — В ночь перед Рождеством небеса открываются, и граница меж мирами истончается. Духи, предки, вести могут спускаться на землю. И сны в такую ночь — не просто картинки под веками. Они могут быть… письмом. Или картой. Или тихим предупреждением. — Она пристально посмотрела на меня, не моргая. — А ты что-то видел? Что-то необычное?

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, не от мороза, а изнутри.

— Видел… — выдохнул я. — Странный сон. Как будто я в другом месте, в лесу или в поле, у костра… и кто-то рассказывал легенду, старинную. Но не договорил. Проснулся — и всё пропало, оборвалось на самом главном.

Бабушка медленно кивнула, будто что-то подтвердила для себя, её пальцы замерли на краю скатерти.

— Сон, прерванный на самом интересном месте… — прошептала она задумчиво, и в кухне повисла тягучая пауза. Но вдруг она отмахнулась, и её лицо снова озарила привычная тёплая улыбка. — Да не переживай ты понапрасну! Я же старуха, люблю сказки. Пошутила я, а ты, дурачок, и поверил?

— Эй, — я был искренне раздосадован таким резким поворотом. — Бабуль, ну я же серьёзно спрашиваю!

— Знаю, знаю, что серьёзно, — она потянулась за чайником, её движения снова стали быстрыми и привычными. — Говорят, в каждой легенде есть доля правды. Но и в каждой правде — куча выдумки. Не забивай голову.

— Я просто думаю, что магии нет, — настаивал я, чувствуя, что теряю нить разговора. — Всё, что кажется чудом, наука рано или поздно объяснит.

На это бабуля лишь тихо усмехнулась, разливая чай по кружкам с яркими петушками. Её пальцы, покрытые тонкой паутиной морщин, крепко держали чайник.

— Может, и так, учёный ты мой. Вот только наука твоя молода, как весенний побег, а эти обычаи — корни старые, дремучие. — Она прищурилась. — Мне, например, намедни приснилось, что ко мне в гости давний друг заглянет. Не простой гость. Вот и пироги пеку, на столе хлеб лежит — чтоб пустым не был, удачу не спугнуть. Давай, проверяй свою науку. Посмотрим, чьи приметы вернее окажутся.

На этих словах она пододвинула мне тарелку с пирогом, и разговор окончательно перешёл на мирные, бытовые рельсы.

После обеда я помог бабушке с посудой. Закончив с уборкой, она засуетилась, заглядывая в буфет и комод.

— Бабуль, тебе помочь? — спросил я, видя её метания.

— Да, милок, подсоби — это ты хотел услышать? — она бросила на меня хитрый взгляд. — Я ещё не настолько стара, чтобы с полок падать. Но коли уж делать тебе нечего, сбегай, светик, отнеси вот это зеркальце соседке Наташе. Она, напротив, живёт, сам знаешь.

— Наташе? — удивился я. — А ей оно зачем?

— А гадать, милый, гадать! — бабушка протянула мне маленькое круглое зеркальце в простой деревянной оправе, завёрнутое в ситцевый, выцветший от времени платочек. Её голос понизился до конфиденциального шёпота. — На суженого-ряженого. Ты разве не знал? Святки на дворе — самое время. Граница меж мирами тоньше паутинки, и не только девицам можно заглянуть за неё. Только осторожно… — Она на мгновение замолчала, и её взгляд стал непроницаемым. — Зеркало — оно не просто стекло. Это дверь. И не только та, что в будущее, но и… оттуда.

Баба Маша указала пальцем куда-то в угол потолка, где висел тёмный образ. Потом она вдруг снова улыбнулась, но улыбка была уже иной — быстрой, хозяйственной.

— Может, и тебе интересно станет, кто её суженый? — хихикнула она.

— Мне? Да нет, что ты, — я поспешно отрицал, чувствуя, как уши начинают наливаться краской.

— А то, помню, маленьким был, так за ней, как хвостик, таскался, — подмигнула она безжалостно.

— Не было такого! — буркнул я, хватая зеркало и поворачиваясь к выходу, чтобы скрыть смущение.