Пролог

Чистый лист. Карандаш завис над первой строкой.

…

Было тихо. Я пробирался по мягкой, усыпанной прохладной росой траве в сторону тлеющего в утренней дымке небольшого огонька. Его пламя притягивало меня. Сгорая от любопытства, я побрёл на его свет, словно мотылёк, летящий на пламя горящей свечи. Сквозь колосья травы огонёк ярко мерцал на фоне ещё спящего леса. Только-только начинало светать — солнечные лучи ещё не коснулись верхушек деревьев.

Подойдя ближе, я услышал лёгкое посвистывание свирели. Наконец я разглядел силуэты сидевших возле костерка людей — видимо, здесь и правда был привал того, чья свирель звучала в темноте.

Всего было человек восемь: пастух, вышедший ночью следить за пасущимся скотом, и группка детей — наверное, приставших к нему из-за ребяческой непоседливости и любви к ночным приключениям. Пастушок сидел на пригорке, несколько в стороне и выше, а дети, образовав круг, жались к самому костру.

Когда я подошёл, все собравшиеся окинули меня взглядом, полным немого любопытства. Мой же взгляд невольно потянулся к тому, кто сидел на пригорке.

— Можно я присяду к вам? — проговорил я, и мой собственный голос показался мне странным. В нём слышалась нотка неуверенности.

Пастух, не оборачиваясь, медленно кивнул, будто мой приход был ему давно известен. Я уселся на краю круга рядом со светловолосым парнем, лицо которого казалось мне знакомым — но где и когда я мог его видеть, понять не мог. Паренёк улыбнулся мне, и мы вместе стали с интересом наблюдать за происходящим.

У костра было необыкновенно хорошо! Трава подо мной была тёплой-тёплой, почти горячей, как печка, хотя роса на ней ещё блестела ледяным блеском. Тепло разливалось по телу, смывая ночную усталость.

Старший сделал паузу, будто собираясь с мыслями, и начал свой рассказ:

— Хотите, расскажу вам историю про Перунов цвет? Самую настоящую, из тех, что прадеды сказывали?

Дети оживлённо закивали головами, зашептались. Самый маленький, с веснушками, переспросил:

— Тот самый, что цветёт раз в году?

Рассказчик улыбнулся уголками губ и продолжил, понизив голос до таинственного шёпота:

— Он самый. Ну что вы, глупышки, спрашивать нечего. Конечно, хотите. Все хотят услышать про такое. Тогда сидите тихо-тихо. И слушайте.

Он обвёл всех медленным взглядом, и даже костёр, казалось, затрещал тише.

— Всего раз в год. Один-единственный раз, когда сама ночь становится глухой и слепой, расцветает волшебный цветок колдовского папоротника. Говорят, исполняет он любое заветное желание — даже самое потаённое. И клады, что в земле спрятаны, сами ему светятся, сами просятся в руки.

Пастух немного помолчал, давая словам просочиться в тишину.

— А бывает это в полную, непроглядную ночь. Ровно в двенадцать часов, под грозу и бурю, когда небо трещит, а земля дрожит. И распускается тогда цветок Перуна — так, что вокруг на миг становится светло, как от самого солнца. Ярко-ярко… глазам больно.

Один из мальчишек аж присвистнул тихонько. Рассказчик кивнул, будто подтверждая: да, именно так.

— Расцветает он, говорят, целый час. А вот красуется — одно мгновение. Моргнуть не успеешь — блеснёт и пропадёт! Будто и не было. И вся нечисть лесная, тёмная, тот миг караулит. Ждёт-поджидает, чтобы сразу цветок схоронить от людских глаз.

Он наклонился вперёд, и тень от его шапки скользнула по лицам детей.

— А тот, кому посчастливится сорвать его… тому уже ничего не страшно. Ни бури, ни гр…ма, ни в…, … огн…, он не п… А цве…ние его…

Слова стали расплываться, мысли путались, как нитки в клубке, и в глазах наступала густая темнота. А в ушах стоял невообразимый звон — нарастающий, как гул высоковольтных проводов.

Я открыл глаза.

В комнате было ещё темно. А на тумбочке, в полном одиночестве, назойливо трещал будильник.

Нехотя, спросонья, я высвободил руку из-под пледа и потянулся к нему. Пальцы скользнули по пластику — и будильник с глухим стуком кубарем полетел на пол.

Я поднял голову. Наконец до меня дошло, что я не заметил, как уснул за уроками. Передо мной лежал чистый лист. Карандаш в моей онемевшей руке всё ещё был поднят над первой строкой, на которую так и не опустился.

На полу, глухо звякнув в последний раз, замолкал будильник.

В наступившей тишине веки сами собой сомкнулись, а голова бессильно опустилась на прохладную поверхность стола.

Всё, чего я хотел, — увидеть продолжение сна…