Зеркальное отражение. Часть 2

Часть 2.

Я оделся и вышел на улицу. Снова падал снег, тихий и неторопливый. «И зачем она решила гадать?» — ворчал я про себя, пробираясь через двор. — «Делать ей нечего, вот и всё. Отнесу и сразу домой».

Дойдя до Наташиной калитки, я, не раздумывая, дёрнул за скобу — она, как и положено в деревне, не была заперта. Вошёл в сени, отряхнулся и крикнул:

— Наташ! Привет! Ты дома?

Из комнаты донёсся приглушённый возглас. Я шагнул в дверь и замер от неожиданности. Передо мной предстала Наташа, но выглядела она так, будто собиралась не на гадание, а на маскарад времён её прабабки. На ней было надето длинное, почти до пола, пальто явно не её размера, из-под рукавов которого не было видно кистей рук. Голова была повязана пёстрым женским платком, а из-под полы пальто алел подол длинного старого платья.

— …Привет, — наконец выдавил я. — И… зачем тебе весь этот… реквизит?

— Для атмосферы, — с достоинством ответила она, поправляя сползающий платок. — Гадание — дело серьёзное.

— Выглядит так, будто ты обокрала музей этнографии. Или соседскую бабку.

— Отстань, я не воровала! Всё своё, семейное, — фыркнула она, но в её глазах мелькнула искорка смеха. — Ну что, принёс?

— Держи, — я протянул ей свёрток. — Бабушка велела передать.

Наташа развернула платок, и в её ладонях блеснуло маленькое зеркальце. Она взглянула на своё отражение, потом перевела взгляд на меня.

— Останешься? Погадаем? — спросила она, и в её голосе прозвучала явная усмешка. — Может, и своего суженого увидишь. Или… того, кто тебе во сне является.

— Во-первых, мне это ни к чему, а во-вторых, откуда знаешь? — отрезал я автоматически, но ноги будто приросли к полу. Любопытство, острое и щекочущее, пересилило меня.

— Как ни к чему? — она приподняла бровь, ставя на стол зажжённую свечу. Её свет заплясал на стенах. — Ты же с бабушкой только что о снах рождественских говорил, я через окно слышала. Всё в святки связано в один клубок: и сны вещие, и гадания правдивые. Может, твой сон — не просто картинка из головы. А зеркало… — она повертела его в руках, — оно как раз и есть дверь. Может, поможет увидеть то, что от тебя прячется.

Мне стало по-настоящему интересно. Как оно происходит? Что люди на самом деле видят в этих тёмных стёклах? «Ладно, — сказал я себе. — Просто посмотрю пять минут и уйду. Чисто ради эксперимента».

Комната погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь одним трепещущим островком света. Наташа поправила платок, смахнула с плеч распущенные волосы (я только сейчас заметил, что они у неё были распущены) и с серьёзным, сосредоточенным видом установила зеркало так, чтобы пламя свечи отражалось в нём ровным, дрожащим столбиком.

— Теперь тишина, — прошептала она, и в её голосе не осталось и тени насмешки. — И смотри. Не моргай. Думай о том сне, о костре, о том, что не договорили. Зеркало в святки — не для красоты. Это коридор. И чтобы по нему кто-то пришёл, его нужно позвать.

Она замолчала, и в тишине я услышал лишь треск фитиля. Потом Наташа чуть слышно, нараспев, начала приговаривать старинную формулу, словно вспоминая её по складам:

— Суженый-ряженый, явись, в стекле отразись… Не страшный, не лихой, приди ко мне живой…

От этих слов по коже пробежали мурашки. Всё это вдруг стало казаться не забавной игрой, а настоящим, древним и оттого немного пугающим, обрядом. Я уставился в зеркало, в ту самую точку, где дробился и множился огонёк, силясь вспомнить детали сна.

И тут свет от свечи начал расплываться, превращаясь в золотистое марево. И в этой дымке, за пламенем, проступили другие очертания. Не комнатные, а лесные. Тёмные, заснеженные стволы деревьев. Мерцание одинокого, далёкого огонька в чаще. И силуэт — чёткий и ясный — человека, сидящего на пригорке у костра.

Сердце заколотилось, сжимая горло. Это же…

Силуэт медленно обернулся, будто почувствовав мой взгляд. Я замер, ожидая увидеть лицо пастуха.

Но в зеркале на меня смотрел не пастух, а я сам. Тот, другой я — из сна. Его лицо было бледнее, глаза — шире и глубже, полные немой тревоги. Взгляд был не моим, он был острее, старше и бездонно печальным. Он беззвучно шевельнул губами, и мне почудилось, будто я слышу шёпот, идущий не из комнаты, а прямиком из виска: «…опасайся…». А потом его рука резко, с какой-то отчаянной энергией, рванулась вперёд и указала не на меня, а куда-то за моё плечо, в тёмный угол, где лежала сгустившаяся тень.

В голове пронеслось обрывком вспомненное из старых страшилок: «Увидел — скажи «чур меня!»…» Но горло свело, язык онемел.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я вскочил, стул с грохотом упал на пол, и я резко обернулся, вглядываясь в указанную темноту.

Там была только длинная, безобидная тень от высокого шкафа.

— Коль! — Голос Наташи сорвался на визг, она вцепилась мне в рукав так, что ногти впились в кожу. — Ты чего молчишь? Ты чего так побледнел? Скажи «чур меня», быстро!

Я смотрел на неё и видел, что она сама напугана до смерти. Губы дрожат, глаза бегают по углам комнаты, будто ждут, что оттуда кто-то вылезет.

— Да ничего я не видел, — голос предательски сел, пришлось откашляться. — Темно просто. Свечка коптит, рябит в глазах.

— Не ври, — она отпустила рукав и отшатнулась. — Ты смотрел не на свечку. Ты смотрел вглубь. Я знаю этот взгляд. Моя бабка так смотрела, когда… — Она осеклась.

— Когда что?

— Когда увидела своего покойного мужа в зеркале. За три дня до смерти.

Я пробормотал наскоро прощание и выскочил на хрустящий под ногами снег. Мир снаружи показался мне странно притихшим и другим. Деревня, ещё недавно такая открытая и уютная, теперь лежала в глубоких, синих сумерках. Тени от домов вытянулись невероятно длинными, уходя в поле, словно чёрные дороги в никуда. Окна светились уже не жёлтым, а каким-то оранжевым, почти зловещим светом — будто за каждым из них шла своя, неведомая мне жизнь. Воздух, ещё недавно пахнувший дымом и хлебом, теперь был стерильно-холодным и звеняще чистым, им больно было дышать. Даже снег под ногами скрипел иначе — не мягко, а с сухим, колким, предательским звуком, будто сотни крошечных стеклянных игл.

Всё было не так.

Снег, ещё час назад падавший тихо и неторопливо, теперь летел косо, зло, хлестал по щекам ледяной крупой. Деревня, ещё недавно казавшаяся мне уютным пряничным царством, притихла, нахохлилась. Избы сгорбились под тяжелыми шапками снега, их окна светились не жёлтым, родным светом, а каким-то тревожно-оранжевым, словно за каждым стеклом тлел уголёк. Тени от заборов, неестественно длинные и кривые, тянулись через дорогу, пытаясь дотянуться до моих ног.

Даже воздух изменился. Он перестал пахнуть дымом и хлебом. Теперь он был стерильно-холодным, звеняще-пустым, им было больно дышать, как будто вместо кислорода в лёгкие врывались миллионы стеклянных игл.

«Это просто ветер, — сказал я себе. — Просто разыгралась метель. Это ничего не значит».

Я шагнул в темноту.