Бабушкина сковородка

Сквозь сон до меня докатилось кукареканье петуха. Просыпаться не хотелось категорически — под пледом было так тепло и уютно. Я приоткрыл глаза, и солнечный луч ударил прямо в зрачки. Но, к моему несчастью, моя дрёма была прервана звонком телефона.

Я взял трубку.

— Да-а… Слушаю… — протянул я в трубку, не открывая глаз. Язык заплетался, мысли путались.

Голос в трубке был таким, каким он бывает только у мамы в семь утра в субботу — приглушённо-громким, с металлическими нотками, которые впиваются прямо в мозг. Я представил её: стоит на кухне, облокотившись на стол одной рукой, а другой нервно теребя прядь уже седеющих у виска волос. На лице — выражение, которое я называл «ну вот опять».

— Ты ещё спишь?! — в трубке прозвучал мамин голос, способный разбудить мёртвого. — Коль! Ты хоть проснулся-то?! Уже полдень, а ты у бабушки даже не был!

От её голоса сознание прояснилось мгновенно.

— Забыл, ясное дело.

Я попытался издать что-то вроде «М-м-м-м?», но она уже несла своё:

— Всё, молчи. Бегом вставать, к трём будь у неё. И сковородку её захвати, старую, чугунную. Она тебе вчера три раза напоминала! Без неё она пироги и печь не станет.

— Будет сделано… — бодро отрапортовал я, прикладывая ладонь ко лбу, отдирая лицо от подушки. — Мэм…

— Как придёшь — позвони. Давай быстрее, время уже обед. И не мэмкай, дежурь! — щёлкнула трубка.

Мама бросила трубку — в её голосе слышалась спешка, наверняка торопится куда-то. Наверное, пора вставать.

Я плюхнулся на стул и вздрогнул — деревянная спинка обожгла холодом даже сквозь футболку. В комнате было зябко, батареи еле тёплые, и на стекле тёмного от пыли окна моё отражение казалось призраком: бледная физиономия с отпечатком складок от простыни на щеке, тёмные волосы торчат вихрами, а за спиной — серое, неприветливое небо. В углах рта запеклась слюна, хотелось пить, и во рту стоял мерзкий привкус вчерашнего чая. В глазах — мутная дымка недосыпа, и я поймал себя на мысли, что выгляжу точь-в-точь как тот светловолосый парень у костра — таким же потерянным и не в своей тарелке. Интересно, всё же, кто это был?

Я взглянул на часы и удивился. Действительно двенадцать часов. Тогда я резко встал, потянулся вправо-влево, вниз-вверх, заменяя утреннюю зарядку, и побежал на кухню.

Там приступил к завтраку. Если это можно было так назвать: я запихнул в рот кусок хлеба с маслом и запил водой.

Наспех натягивая штаны и свитер, я отметил про себя, как за последний год вымахал из всей одежды. Рукава свитера оказывались коротковаты, открывая запястья, а штаны висели на бёдрах и были явно маловаты.

— Ходячее огородное пугало, — безрадостно констатировал внутренний голос.

На ходу натягивая куртку, я бросился в сени — и тут же замер. В дверь стучали.

Распахнул — и обомлел.

На пороге, переминаясь с ноги на ногу и сияя улыбками, толпились дети в смешных шапках с мешками, наполненными до краёв конфетами и пряниками. Словно клубился розовощёкий детский паровоз из пяти человек. Впереди, втиснувшись в дверной проём, стояла девочка лет семи в розовом пуховике, похожем на раздувшийся зефир, и с таким серьёзным лицом, будто собиралась прочитать доклад очень высокопоставленным лицам. Сзади толкался рыжий мальчишка с веснушками, сливавшимися в одно золотистое пятно, в кепке с ушами, которые торчали, как у чебурашки. За ними маячили ещё трое, завёрнутые в шарфы так, что видны были только глаза, горящие азартом предстоящей добычи.

— С Рождеством! — прокричали они хором, и самый старший, рыжий, протянул мне пустой мешок с таким видом, будто вручал государственную награду.

— Привет? — выдавил я.

Прежде чем я успел опомниться, раздалось дружное:

— Коляда-коляда, отворяй ворота! Поздравляем с Рождеством!

В мозгу щёлкнуло: точно, ведь сегодня седьмое января.

— Сейчас, сейчас! — заторопился я. Как я мог забыть?

Рыжий, не выдержав паузы, глубоко вдохнул, раздув щёки как хомяк, и выдавил первую строчку:

— С колядою поздравляю, счастья радости жела…

Не успел он договорить, как ребята тут же, перебивая друг друга, затараторили:

— Коляда, маляда — открывай ворота! Пришли к вам с добром, прячьте всё по ховам!

— Не «маляда», а «коляда», дурак! — шикнула девочка на рыжего мальчишку, толкнула его локтем и, выдвинувшись вперёд, чётко и нараспев продолжила уже правильно: — Счастья вам, здоровья, конфеток с чаёвнами!

Тут самый маленький, в ушанке с оттопыренными ушами, сделал шаг вперёд и, сбивчиво, но громко продолжил:

— Пою я вам колядки

Во святые святки.

Остальные подхватили последние строчки хором, немного растягивая слова:

— Коля-ядуем, коля-ядуем

Вот и запахи мы чуем

Дайте нам конфетку-у

А может и монетку-у

С коля-ядою поздравляем

И хозяевам желаем

Чтобы было что налить

А после закуси-ить.

Они выстроились в подобие шеренги, ожидая. У одного второй мешок уже был наполовину полон.

— А, ага. Сейчас будет, — проговорил я и метнулся в сени.

Рылся в старой глиняной вазе, где мама с её маниакальной любовью к порядку хранила беспорядок: квитанции, обмякшую плитку шоколада, ключи от неизвестных дверей и пару коробков «Рафаэлло», припрятанных от самой себя «на гостей». Все в этом доме было немного кривым, чуть поношенным, но чистым — точное отражение её хозяйского принципа: жить можно, но без свинства.

Кое-как, всё же, отдал я детям конфеты. И тогда отправился на улицу.

На улице стоял лютый, по-настоящему рождественский мороз. Дверь захлопнулась за спиной, отрезав последние крохи домашнего тепла. Ветер покусывал щёки и нос, даже не просто кусал — он впивался в щёки острыми иглами, моментально заставляя кожу гореть, и я мысленно похвалил себя за то, что догадался намотать шарф.

Дыхание превращалось в густое, молочное облако и тут же оседало инеем на шарфе. Я глубоко закутался в него, запахнувшись до самых глаз, но холод уже пробирался сквозь тонкую ткань куртки, напоминая, что здесь, в отличие от сна с тёплой травой, всё было по-настоящему. И недружелюбно.

Добираться до бабушки было неблизко, да и автобусы ходили редко.

Наконец подошёл мой автобус. Автобус, лязгая дверями, будто нехотя впустил меня внутрь. В нос ударило тяжелое, спертое тепло — смесь солярки, мокрой одежды и чьих-то дешевых духов. Стекла запотели, и по ним текли мутные ручейки от дыхания пассажиров. Я плюхнулся на обшарпанное сиденье, пластик подо мной жалобно скрипнул и тут же приморозил задницу даже сквозь штаны. Прислонился виском к ледяному стеклу и уставился на мир, плывущий снаружи сквозь мутную пелену конденсата.

Мне повезло — свободных было много, и я наблюдал за миром, находящимся снаружи: в заплатанном окошке мелькали разные люди. Я видел, как кто-то шёл в гости, а кто-то — в магазин. Было гипнотизирующе смотреть на эту другую, бодрствующую жизнь.

Только гул двигателя да редкие всхлипывания дверей нарушали тягучее молчание.

Так получилось, что я сел напротив мужчины средних лет. Он был одет в потёртую кожаную куртку, из-под ворота которой виднелся свитер грубой вязки. Лицо его не было ни старым, ни молодым — узкое, с резкими скулами и глубокой складкой между бровей, будто он постоянно был чем-то недоволен или сосредоточен на одной тяжёлой мысли. Но странными были его руки: длинные, тонкие пальцы с неожиданно аккуратными ногтями лежали на обложке книги не как у рабочего, а скорее, как у музыканта или часовщика — бережно и точно.

Я заметил его не сразу. Не потому, что он был странно одет, а потому что его никто не видел. Сначала я думал, что он просто пассажир. Но потом заметил странное: люди нечаянно обходили его кресло, не глядя, словно его там и не было. А я видел его отчётливо.

В руках у него была книга, очень заинтересовавшая меня. На обложке красовалось название «100 уровней жизни», лицо мужчины постоянно менялось: то он удивлялся, то смеялся. Книга была тонкой, в тёмно-синем переплёте с потёртыми уголками. Золотые буквы названия поблёскивали тускло.

Внезапно он поднял на меня взгляд. Не просто посмотрел, а будто включил прожектор — от этого взгляда захотелось поёжиться и проверить, застёгнута ли куртка.

— Скажи-ка, парень, — голос у него оказался неожиданно молодым, даже звонким, не под стать обветренному лицу. — Ты когда-нибудь задумывался, почему в школе есть уроки труда, но нет уроков отдыха?

Я моргнул:

— Что?..

Он приподнял книгу, помахал ею в воздухе.

— Я тут на пятнадцатом уровне прочитал: «Если есть уроки труда, то должны быть и уроки отдыха». Гениально, правда? Представляешь: сидишь на уроке, ничего не делаешь, и тебе ставят пятерку. А всё потому, что ты правильно отдыхаешь!

Я не знал, что сказать. Мужик явно был с приветом.

— Ты к бабушке едешь? — вдруг спросил он, и взгляд его стал странно-проницательным.

— Откуда ты…

— Вижу, — он ткнул пальцем в книгу. — У тебя на лбу написано: «Уровень первый, миссия: навестить бабушку, не умереть по дороге». Сложная миссия, да?

— Ну… не сложнее, чем обычно, — пробормотал я.

— Знаешь, что говорил один китайский мудрец? — он поднял палец вверх, принимая торжественный вид.

— Нет, не знаю и знать не хочу.

Он снова уткнулся в книгу, довольно кивая своим мыслям.

Внезапно он прикрыл книгу пальцем и поднял на меня взгляд. Неприятный взгляд, слишком пристальный.

— Парень, а кто ты такой? — спросил он просто, будто спрашивал —который час.

— Я-то?.. — я опешил. — Пассажир… обычный… Мужчина медленно улыбнулся, но глаза не улыбались.

— Не бывает «обычных». Особенно сегодня, — произнёс он загадочно и снова уткнулся в книгу, словно разговор исчерпан.

К счастью, от странного разговора меня спасло аудиооповещение о прибытии на станцию городского рынка. Теперь я вывалился из душного нутра автобуса прямо на площадь Соболиного рынка — главного рынка города. Раз уж я здесь, можно было бы купить бабушке подарок.

Я нырнул в рыночную толчею, и меня сразу облепили запахи: жареные пирожки с луком шипели на лотке, морозная прель замороженной рыбы тянула от прилавка сбоку, а где-то в мясных рядах настойчиво, до рези в глазах, пахло чесноком и кровью. Продавцы орали, зазывая, хватали прохожих за рукава, под ногами путались собаки, вылизывающие оброненную кость. Я сунул руки в карманы, сжался в комок и побрёл между рядами, перешагивая через ящики и коробки.

«Что бы такое ей купить? — ломал я голову, разглядывая горы мандаринов, яблок в соломе и замерзших, как кирпичи, коробок с молоком. — Новый платок? У неё их два сундука. Пряники? Она сама печёт лучше любых фабричных».

Вспомнилось её лицо — всё в мелких, лучистых морщинках, с добрыми, чуть влажными глазами цвета спелой сливы и улыбкой, которая, кажется, никогда не сходила с её губ полностью. И её руки — узловатые от возраста, но невероятно тёплые и живые, всегда занятые делом: то тесто месят, то плед вяжут, то страницы книги листают.

«Так… Если мне не изменяет память, у неё не было новогодней ёлки. Хоть Новый год уже прошёл, но, как говорится, никогда не поздно».

Оглянувшись вокруг, я замер в полном недоумении. Мой глаз не замечал ни единой ёлки, ни одной хвойной веточки. Только недавно был Новый год! Неужели всё распродали… Так я точно не успею. Придётся возвращаться не с чем, либо же — невероятный план Б: добыть её самому в лесу.

Звучит, конечно, так себе, но что поделать. Хоть у нас медведи и волки не водятся, но кабаны есть. А они могут представлять немалую опасность.

Прихватив из гаража старый охотничий нож и крепкую палку, я ступил в лесную чащу. В глубине души теплилась надежда найти надломленную ёлочку — рубить живую было бы жалко.

Я решил срезать путь через опушку — так до бабушкиной деревни было ближе, да и автобуса ждать не хотелось. Мороз кусался, ветер бросал в лицо колючую снежную крупу, и я почти бежал, проваливаясь в сугробы.

Чем дальше я углублялся в лес, тем тише становилось. Сначала умолкли собаки в деревне. Потом перестал доноситься гул машин с трассы. А потом исчез и ветер. Он остался где-то там, за стеной голых стволов, а здесь, под низкими тучами, повисла звенящая, ватная тишина.

Только снег хрустел под ногами. Хруст-хруст-хруст. Как будто кто-то считает мои шаги.

Я остановился прислушаться. Тишина. Даже дятла не слышно.

«Спят все, — подумал я. — Мороз же».

Но почему-то по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к погоде. Я оглянулся. Мои следы уходили назад ровной цепочкой. Ничего подозрительного. Только стволы, снег и серое небо.

Я пошёл дальше, стараясь ступать как можно тише. И вдруг понял: я крадусь. Сам от себя крадусь в собственном лесу, куда в детстве бегал за грибами, не боясь ничего страшнее комаров.

«Что со мной?»

И тут, на краю небольшого овражка, я её увидел. Маленькую, корявую ёлочку, наполовину присыпанную снегом. Одна ветка — пушистая, красивая, как раз чтобы поставить в угол — была надломлена и жалобно свисала вниз, будто кто-то уже пытался её сломать, да не до конца.

«Эх, жалко ёлку, — подумал я, — совсем замёрзнет, сломается под снегом. Дай-ка я её доломаю, хоть ветка не пропадёт. Бабуле в красный угол поставлю, если она захочет».

Я шагнул к овражку, наклонился к ёлочке, ухватился за надломленную ветку, дёрнул. Хруст сухой древесины щёлкнул в морозном воздухе неожиданно громко. Я выпрямился, довольный, сжимая в руке пушистый трофей…

И замер.

Метрах в тридцати, на дне оврага, копошилось стадо. Я сначала даже не понял, что это. Тёмные, массивные туши, похожие на замшелые валуны, медленно переваливались с боку на бок, взрывая снег. Воздух донёс до меня тяжёлое, хриплое сопение. Кабаны.

Сердце рухнуло куда-то в желудок и забилось там, как пойманная птица. Я видел их только на картинках и в телевизоре. Вживую они оказались… другими. Страшными своей первобытной, грубой мощью.

Самый крупный — чёрный, с седой щетиной на загривке — вдруг перестал рыть снег. Его рыло с мокрым пятачком медленно, очень медленно, повернулось в мою сторону. Маленькие, злые глазки-бусинки нащупали меня среди голых стволов. Он смотрел прямо на меня. Сквозь меня.

Время сплющилось в ледяную точку. Я не дышал. Пальцы, сжимавшие ёлочную ветку, онемели так, будто я схватился голой рукой за железный столб на морозе. В голове билась одна мысль: «Не беги. Ни в коем случае не беги».

Вожак сделал шаг в мою сторону. Один. Второй. Его мощные клыки, желтоватые и кривые, блеснули в сумрачном свете.

Я вспомнил, как вычитал где-то: если встретил кабана — нельзя поворачиваться спиной. Нужно медленно отступать, пятясь, не сводя с него глаз. И постараться казаться больше.

Я поднял ёлочку над головой, растопырив ветки, как пугало. Сам не знаю, зачем. Наверное, просто от отчаяния. Руки тряслись.

Вожак остановился. Потоптался на месте, шумно втянул носом воздух. Ещё миг — и он ринулся бы на меня, разрывая снег копытами. Но он просто стоял и смотрел. Изучал. Потом, будто решив, что я не стою его внимания (или просто слишком странно выгляжу с этой елкой), он фыркнул, развернулся и неторопливо побрёл обратно к стаду.

Я не стал испытывать судьбу. Так же медленно, пятясь, шаг за шагом, я начал отступать к опушке. Ёлочку я так и не выпустил из рук — она казалась единственным твёрдым предметом в этом внезапно ставшем враждебным мире.

Когда до опушки оставалось несколько шагов, я обернулся. Стадо скрылось в сумраке, только ветер гудел в голых ветвях. Сердце бешено колотилось, а в руках я сжимал жалкую, ободранную ёлку.

И тут я почувствовал, как по спине пробежал холодок, не от мороза. Будто чьи-то невидимые глаза всё ещё следили за мной со стороны тёмного леса. Глаза, в которых не было ничего звериного.

Я резко повернулся и почти побежал к дороге. Смутное беспокойство нарастало с каждой минутой. Бабушкина сковородка глухо позвякивала в рюкзаке.

Жутковато. Хотелось поскорее добраться до бабушки.