Перо феникса

Хэллоуин 1981 г.

Питер Петтигрю неверяще втянул воздух крысиными ноздрями – пахло озоном и сгоревшим мясом, и он высунулся из-за двери в детскую комнату целиком.

От сильного и страшного Господина осталась только кучка золы под мантией, чуть поодаль уставилась прямо на него широко открытыми мёртвыми глазами Лили, а в кроватке с частыми прутьями заливался горьким плачем Гарри.

Рядом с правой ножкой кроватки лежала она – палочка Лорда, предмет его вожделенных мечтаний. Ещё на пятом курсе Хогвартса Питер провёл трудоёмкий ритуал по определению наиболее подходящей для него начинки, и был очень расстроен – ему ни за что не окупить перо феникса, отданное добровольно.

Кое-кто из его нового круга знакомых, тех, что носят характерные татушки на левом предплечье, считал, что Питер слаб и труслив, потому и переметнулся на их сторону, но это было не совсем так – только среди Пожирателей у него была возможность скопить необходимые 10 000 галлеонов для покупки такого пера, а уж то, что у Повелителя есть палочка с подходящей для него сердцевиной, стало ещё одним поводом уйти от скряги Дамблдора. Он ведь пару лет выпрашивал перо Фоукса у директора, и если бы Дамблдор расщедрился, более верного последователя у него не было бы, но случилось как случилось, и вот она – палочка его мечты.

Питер взял палочку в зубы и опрометью метнулся к лазу в углу комнаты – снизу раздался срывающийся голос Снейпа, зовущий Лили.

Через десять минут у Питера впервые удалась полноценная аппарация, не та, при которой его перекручивало в фарш и выплёвывало из Изнанки, а мягкая, сладкая и тягучая, и он приземлился посреди магловского городка, где в последний год жила его мама. Вот почему Джеймс любил аппарировать, он именно так и описывал ощущения, но Питер верил в такое с трудом, и, как оказалось, зря – с подходящей палочкой это ни с чем не сравнимое удовольствие, причём аппарировал он в анимагической форме, внезапно так захотелось – Сириус же сумел в виде собаки, и, возможно, так не будет виден след от его аппарации.

Под кустом перекинувшись в человека, Питер устало вытер пот со лба, потом подошёл к газовому накопителю, обогнул его, отодвинул небольшой валун, под которым у него был тайник с ответвлением, ведущим в расположенную в метрах тридцати уютную крысиную норку, и спрятал туда палочку.

Он едва успел задвинуть валун, как позади него раздался голос Сириуса Блэка, только что тоже превратившегося в человека, и стало ясно, что его предательство раскрыто (проклятый обострившийся нюх Бродяги вывел его на след крысы слишком быстро).

***

У Питера ныла заживающая культя левого мизинца, который отрезало, когда озлобленный Сириус метнул заклятие; оно попало в увернувшегося Питера на излёте, и ему не оставалось ничего другого, как применить «Бомбарду» на газгольдер, и та палочка, что ему принадлежала вот уже десять лет, внезапно выдала сильный импульс, отчего «Бомбарда» получилась очень мощной.

Питер перекинулся крысой, юркнул под валун и убежал в свою норку. Он там отсыпался, пока всё вокруг взрывалось, а потом долго горело, и как раз размышлял, что придётся некоторое время скрываться в виде крысы, как Метка, что в анимагической форме ощущалась слабым поводком, ожила.

Питер не стал медлить с ответом на Вызов, выскочил из норки и убежал в кусты – их осталось после вчерашнего взрыва немного, но место происшествия было окружено полицейской лентой и людей поблизости не было. Он превратился в человека, всё ещё недоумевая, – если он всё вчера понял правильно, то судя по поблекшей Метке, Господин развоплотился, хотя и не совсем, неужели он сумел ожить?

Питер неверяще потрогал наливающуюся чернотой Метку и почувствовал, как его затягивает в воронку принудительной аппарации, а потом выплёвывает посреди разгромленной гостиной Лонгботтом-мэнора. Он еле-еле успел призвать из-под валуна палочку с пером феникса, спрятав её в носок, как мгновенное перемещение Силой Метки началось.

Стоящая над двумя связанными телами Беллатриса хищно ему улыбнулась и отвела палочку от своей Метки. Ну да, как же он забыл, что буквально накануне нападения на Поттеров Милорд назначил Безумную Беллу своей правой рукой и передал ей часть своих полномочий и часть своей магии, поколдовав над её Меткой.

***

Нет, он не дурачок, он много читал про наказание от Магии за убийство несмышленышей, даже чудовищное могущество Лорда его не спасло, когда тот захотел убить сына Поттеров, так что Питер аккуратно положил свёрток с погруженным в сон сыном Лонгботтомов на крыльцо церкви в Лондоне. Что это за церковь, его не интересовало, как и то, куда определят найдёныша, всё равно его не найти магическим поиском – сын Лонгботтомов оказался сквибом, уж такое Белла определяет на раз, а на таких уродов, зло тогда прорычала помешанная на чистоте крови маньячка, она тратить свою силу не намерена.

– Убей его подальше отсюда, чтобы старуха обрыдалась от его поисков, и спрячь труп понадёжнее. И жди дальнейших указаний, – выплюнула Правая Рука Господина.

– Тоже мне, Десница нашлась, – пробурчал еле слышно Питер при приземлении на первой точке множественной аппарации, и тут его осенило.

– Ну конечно, церковникам его надо подсунуть, – решил Питер и направился кружными прыжками в Лондон. Во время одного такого прыжка его занесло в писчебумажный магазин на Косой аллее, что стоял закрытым уже пару недель; там он быстренько накорябал на листе пергамента: «Его зовут Невилл, приютите его, его родители умерли.», сунул записку под покрывало и аппарировал в последний раз. Палочка Лорда помогала скакать туда-сюда так легко, что сил после последнего прыжка осталось ещё много. С ребёнком, усыплённым «Сомниусом», Питеру пришлось аппарировать по пятнадцати точкам, прежде чем он убедился, что его след не возьмут. Это вчера он оплошал, да и Сириус в подмётки не годится своей кузине, и Питер, едва положив завёрнутого в покрывало мальчика на крыльцо, перекинулся в крысу. Поводок можно терпеть, а подчиняться сумасшедшей он не станет, придётся пока так пожить, что тут поделать.

Семь лет спустя.

Невилл пролез в кошачий лаз, прорезанный в двери квартиры на шестом этаже, прислушавшись, понял, что муж и жена привычно ругаются в столовой, и на цыпочках прокрался к балконной двери. Он проверял их распорядок дня в течении недели, и всегда в это время, в десять вечера, они вопили друг на друга.

Он ловко спустился по пожарной лесенке на пятый этаж, аккуратно и практически бесшумно вырезал стеклорезом небольшой кружок над запертой ручкой балконной двери, просунул руку в отверстие и открыл защёлку.

Как и говорил Житан, в квартире никого не было, стояла тишина, и Невилл перевёл дух. Он немного постоял, прислушиваясь к тишине, и открыл дверь в коридор.

Житан и Воровка вошли и тихо переместились в дальнюю от входа дверь, и тут тишина взорвалась воплями и звуками ударов. Невилл грамотно и бесшумно оступил к балкону, чтобы через него удрать, но не успел, – чья-то мускулистая рука сдернула его с пожарной лесенки и небрежно перекинула через перила.

То, что произошло с ним дальше после недолгого полёта, Невилл, воспитываемый в приюте при соборе «Святой Марии Магдалины», назвал про себя чудом, и даже подумал, что пора прекращать воровать, хотя жрать-то охота постоянно, а не два раза в день, и не постной, как сами сестры, едой, хотелось бы наедаться досыта. Хотелось мяса, картошки, мороженого – то есть искушений было так много, что вот уже два года тощий и юркий Невилл работает с бандой «Большого Хряка», и многие премудрости уже усвоил. Конечно, порой его ловили и били периодически, но вот такого чуда не случалось.

А разве не чудо – вместо того чтобы шмякнуться макушкой о бетонированный обвод дома, он подпрыгнул, как резиновый мячик, раз семь, постепенно смещаясь этими прыжками вниз по склону к реке, и плюхнулся в воду. Река в этом месте к середине июля обмелела настолько, что Невилл, погрузившись по пояс вниз головой, достал многострадальной макушкой до песчаного дна.

К приюту Невилл пришёл в полночь усталый, вымокший и торжественно-одухотворённый, но его ждал совсем не радушный приём – это была та самая последняя капля, скорбно поджала сухие губы мать-настоятельница, после которой его завтра же отправят в школу «Святого Брутуса».

– Всё у них святое, – бурчал себе под нос собирающий немудрёную одежонку Невилл «Скинни» Смит, запихивая на дно «мусорного мешка», так приютские называют рюкзаки с барахлом, свой излюбленный стеклорез, выкидной нож и пачку фунтов. Его тайник под вторым дном никто не сумел найти за все пять перебрасываний мальчика между «Домами Призрения», как высокопарно называют свои церковные приюты католики.

Ещё три года спустя.

Невилл просунул руку сквозь решётку окна и принял свёрток. Оттуда одуряюще пахло жареным мясом, чесноком и специями – Заморыш и Чика расстарались и сперли где-то два стейка-барбекю. О, да ещё и пару булочек из пекарни синьора Каваллери не забыли стянуть, и они пропитались стекающим с мяса жирком.

Невилл расстелил на каменном ложе заначённую у директора газету – а в карцере школы «Святого Брутуса» всё было каменным, и пол, и стол, и эта типа кровать, и приступил к трапезе. Директор, который в сотый раз завёл свою шарманку об исправлении и необходимости хорошего поведения, был слепым, по другому Невилл не мог объяснить, как у него получается не замечать, что его внаглую обворовывают, пусть хотя бы и газеты. Обычно Невилл возвращался из кабинета директора с прибытком получше, но не перед карцером же воровать со стола ручки или что ещё, так что он обошёлся газетой.

Перед карцером всех обыскивают, но сегодня дежурил Остолоп, и спрятанную под мышкой газету он не увидел, и Невилл сначала её всю прочитал, пока светило солнце, а потом, когда стало темно и включилась мертвенно-голубая лампа под потолком, принял на ней ужин, потом соорудил из газеты маску для глаз и вытянулся во весь рост. И сладко уснул – на следующий день всех их повезут на побережье, вот где он развернётся как следует, среди отдыхающих на водах много ротозеев.

***

Но наутро случилось нечто совсем другое – его вызвали прямиком из карцера в кабинет директора. Это что-то новенькое, лениво думал Невилл, внимательно разглядывая двух старушенций в остроконечных шляпах. Одна из старушенций, та, что была совсем ку-ку, у неё на шляпе было присобачено чучело то ли стервятника, то ли грифа-маломерки, при виде Невилла рухнула в глубочайший обморок, зато вторая улыбалась так мерзко-сладко, что в пятках Невилла немедленно засвербело – так улыбался Тихий Дункан перед тем как пырнуть кого-нибудь ножичком. Невилл знал, что говорил, – он пару раз отхватывал от Тихого, пока не подсыпал ему в чай слабительного и снотворного одновременно.

После этого Тихий Дункан совсем сошёл с ума и его поместили в психушку – его переобозвали в Громкого Засранца и это как-то окончательно перемкнуло мозг у маньяка, так что он кинулся на надзирателя, пардон, на воспитателя.

То есть доверия эта бабуля у Невилла не вызвала никакого.