«Ночь, что поглотила отца

Ночь опустилась на Империю словно промасленная пелена, скрывая под собой боль, кровь и гниение старого мира. Людвиг Альбрехт фон Вельдерс стоял у окна штабного барака, наблюдая, как за линией фронта полыхают пожарища, оставляя на небе рваные алые язвы. Пахло гарью, кислым потом и сырой землёй, пропитанной кровью.

Вечерний доклад скомкан. Офицеры смотрели в пол, стараясь не ловить взгляд молодого наследника. Он заметил: их лица — бледные, как полотно, глаза — пустые, словно вытекшие. Страх. Он впитывался в стены, в землю, в сам воздух.

Людвиг провёл рукой по коротким светлым волосам, сдерживая дрожь. В груди росло ощущение, будто что-то ломается, но он не мог понять, что именно.

Дверь в барак распахнулась, и в проёме появился Император Фридрих фон Вельдерс. Его походка была тяжёлой, взгляд — жёстким. Он не постарел внешне, но в его облике появилось нечто чуждое. Что-то, от чего мороз полз по спине.

— Наследник, выйди со мной, — голос отца звучал ровно, почти ласково, но в этой ласке сквозила сталь.

Людвиг кивнул, прихватил плащ. Вышли в ночь.

Небо давило чёрным сводом. Где-то вдалеке раздавались одиночные выстрелы. Два силуэта двигались по тропе между окопами. Людвиг чувствовал: земля под ногами живая, напитанная чужими смертями.

— Ты знаешь, что должен сделать, — произнёс Император. — Империя держится на крови. На страхе. На подчинении.

Людвиг смотрел на отца и впервые уловил странное: будто в его глазах мелькнуло что-то… другое. Лёгкая тень, еле уловимая, как дрожание воздуха над горящим полем.

— Отец… — голос предал его. — Когда всё это кончится?

Фридрих остановился. Повернулся. В его лице смешались странные черты — привычная суровость, что-то почти человеческое и… пустота.

— Для тебя? Никогда. Для Империи — когда не останется тех, кто осмелится поднять голову.

И вновь та тень. Будто сам воздух вокруг отца искажается.

— Я не хочу тебя терять, — вырвалось у Людвига.

На миг в лице Императора мелькнуло что-то знакомое. Глаза стали другими, мягче, но тут же снова застыли.

— Я всегда с тобой, сын. Я — Империя.

Но Людвиг знал: в этот момент говорил не отец. Не совсем. Что-то иное нашло трещину в его разуме.

Ночь разорвалась криком. Где-то впереди засвистели пули. Офицер вылетел из окопа:

— Атака с севера!

Фридрих резко изменился. Черты лица заострились, глаза вспыхнули хищным светом. Он поднял руку — и в этот миг его фигура будто выросла. Казалось, что перед Людвигом стоит не человек, а сама Война в человеческом облике.

— В бой! Ни шагу назад!

Людвиг бросился следом. Пули шипели, рвались гранаты. Земля летела в лицо.

Он бил, колол, рубил, слышал хрипы, визг, мольбы о пощаде. Всё это растворялось в буром месиве.

В одном из окопов он вновь увидел отца. Тот стоял над телом врага, лицо залито кровью. Глаза — безумные. Он говорил с кем-то, хотя вокруг не было никого. Голос менялся: от человеческого до властного, потом до гулкого, как раскаты подземного грома.

— Всё ради Империи… ради порядка… Я — воля… я — начало…

Людвиг вжался в грязь. Сердце стучало так, будто вот-вот разорвёт грудь.

Он понял: отец больше не принадлежит себе.

И всё же…

Когда бой стих, туман стелился по окопам. Людвиг нашёл его — сидящего на поваленном стволе. Фридрих держал в руках старую зажигалку. Взор — усталый, почти человеческий.

— Я… я помню, как держал тебя младенцем, — вдруг произнёс он.

И снова та дрожь в голосе, которой быть не могло.

Людвиг присел рядом.

— Отец… вернись.

Фридрих посмотрел на него. В глазах — трещины. Будто сквозь человека выглядывало что-то древнее и бесформенное.

— Я с тобой, сын… всегда… — И губы его шевелились в немой молитве на непонятном языке.

Людвиг встал. Понял: выбора нет.

Он не мог бросить отца.

Не мог потерять его.

Даже если тот уже не совсем человек.

Потому что он

всё ещё делал это ради Империи.

И ради него.

А значит — ещё не всё потеряно.