Продолжение «экскурсии».

Охранник сорвался с места внезапно, без предупреждающих движений, наваливаясь всем телом и выбрасывая нож короткими, жадными рывками. В-312 едва успел уйти с линии атаки, пропуская сталь в миллиметрах от бока, и на чистых инстинктах всадил ответный удар в челюсть противника, но кулак лишь бесполезно лязгнул о тяжелую пластину маски.

— Быстрый, — бросил охранник, даже не замедлившись. — Но не смертельный.

Он перешел в плотный напор, работая низко и грязно, целясь в колени и пах, заставляя Хазаму ломать дистанцию и спотыкаться. Тот ритм, к которому В-312 привык в додзё, здесь не работал — противник не фехтовал, он просто пытался его разорвать. Охранник резко ушел вбок и с тяжелым выдохом обрушил локоть в плечо Хазамы, выбивая из него воздух. В-312 согнулся от удара, но не упал: он рванулся назад, вывернулся всем корпусом и нанес резкий, колющий удар в грудь противника, пытаясь пробить броню в районе сердца.

На мгновение они замерли, тяжело дыша друг другу в маски. Охранник вдруг коротко рассмеялся и, словно нож ему только мешал, просто отбросил его в сторону. Теперь бой моментально сжался, стал тесным и душным. Без оружия охранник начал двигаться еще непредсказуемее, выбрасывая руки и ноги по каким-то ломаным траекториям.

Хазама пытался навязать свою игру — его стиль был хлестким и отточенным, как удары катаны, он использовал каждый разворот и каждый сантиметр длины своих ног. Но этот стиль крошился под натиском чистой злости и хаоса, который нес в себе охранник. Тот бил не по правилам, он бил по самому духу, подавляя противника массой и не давая подготовить ни одну атаку.

В какой-то момент охранник намертво вцепился в его руку, рванул на себя и, подбив корпус плечом, повалил Хазаму на землю. Они покатились по бетону, подняв облако вековой пыли. В-312 удалось блокировать пару тяжелых ударов в голову и, извернувшись, перехватить чужой локоть, выходя на жесткий болевой прием. Металлическая маска охранника дернулась в сантиметрах от его лица.

— Сдаёшься? — прохрипел В-312, вкладывая все силы в захват.

Договорились. Убираем физическую деформацию (поломку кости), оставляем только жесткий удар металла о металл и кровь. Это сохранит эстетику «стального» боя и покажет прочность экипировки, при этом оставив Хазаме его «лицо» (буквально и фигурально).

Вот переписанный фрагмент. Ты можешь вставить его в текст вместо куска с боем и диалога в лифте.

— Улыбнись, новичок, — прошептал охранник.

Он резко подался вперёд, нанося короткий, как выстрел, удар лбом в область лица. Раздался резкий, звонкий лязг металла о металл. Голова В-312 мотнулась назад, инерция удара заставила его отшатнуться на несколько шагов. На мгновение он замер, дезориентированный, а затем из-под нижнего края его маски на пол упали первые капли — густые, темные, они быстро впитывались в пыльный бетон.

В-312 устоял. Он тяжело дышал, сжимая кулаки так, что перчатки скрипели. Кровь продолжала сочиться, пачкая воротник его формы, но кость под сталью, кажется, выдержала.

— Достаточно. Он не из тех, кто сразу ломается.

Секунда тишины.

Харуя хлопнул в ладони:

— Всё ясно. Бой окончен.

Он глянул на В-312.

— Хороший бой. Ты не слабый. Но запомни: здесь сила — не заслуга. Здесь сила — обязанность, без которой не выжить.

После того, как Харуя хлопнул в ладони, бойцы начали расходиться. Кто-то шёл, опираясь на других. Кто-то сам. В-312 стоял чуть в стороне, вытирая кровь с лица, молча, без бравады. Он даже не смотрел в нашу сторону.

Харуя сделал жест рукой, и мы снова двинулись вглубь базы. Тяжёлые шаги по узкому коридору — словно мы уходили не в другой отсек, а дальше вглубь чего-то чужого, бесформенного, съедающего нас молча. Стены здесь были уже без декора, просто металл, покрытый пятнами времени, как будто сам воздух тут был прожжён воспоминаниями.

— Оружейная, — бросил Харуя, не оборачиваясь. — Здесь получают не силу. Здесь получают ответственность.

Дверь была простой. Без символов. Просто серый прямоугольник, вырезанный в металле. Она открылась без звука, но воздух за ней ударил в лицо — запах масла, пыли, металла и чего-то химически резкого.

Мы вошли.

Мы шли молча. Позади остался запах пота, крови и напряжения, повисший в тренировочном зале. Новобранцы двигались в одном ритме — устало, чуть напряжённо, будто сами шаги были частью отбора. Никто не говорил, даже те, кто раньше пытался шутить. Они теперь смотрели под ноги.

Коридор тянулся дальше, становился шире, стены здесь уже не были обшарпаны — чистый металл, глухой, как будто проглотил все звуки. Дверь в оружейную была почти незаметна вписанная в стену, без надписей, без маркировки. Только легкий рельеф на поверхности и вертикальный замок со сканером отпечатка.

Харуя приложил руку, дверь скользнула вбок. Мы вошли.

Сначала показалось, что здеськромешная тьма. Но нет. Свет был, просто блеклый, как будто сам воздух гасил лампы. Комната тянулась в глубину, и холод встречал нас не температурой, а ощущением — как от комнаты, где давно никого не было, но кто-то недавно дышал.

Оружие.

Не хаотичный склад, а выставка строгости и предельной функциональности. Хотя всё же встречались некие «трофеи».

Вдоль левой стены — огнестрельное. Винтовки, пистолеты, помпы. Никакой вычурности, всё чёрное, матовое, собранное для работы. Некоторые были старыми, покрытыми мелкими царапинами, другие — почти новые, с обозначениями, которые я не знал. Я заметил автомат с нестандартной рукоятью и затвором, который уходил не вбок, а вверх. Выглядело непривычно. Опасно.

Справа — холодное. Лезвия, кастеты, гарпуны, даже гвоздомёты. Некоторые самодельные, будто вырванные из подвалов. Нож с поломанным кончиком лежал в отдельной нише, аккуратно. Как трофей. Или как предупреждение.

Я услышал, как рядом Т-725 едва слышно выдохнул.

— Как будто музей маньяков.

А-005 стоял у стойки с короткими клинками. Его взгляд был цепким, даже слишком. Он рассматривал не оружие, а его потенциал. В нём было что-то… беспокойное.

— Здесь всё реально, — наконец заговорил Харуя. — Здесь нет показухи, нет муляжей. Всё, что вы видите — использовалось. А если не использовалось — будет.

Он прошёл мимо стендов медленно, как будто проверял, не исчезло ли что-то.

— Вы не берёте оружие потому, что хотите. Вы берёте его потому, что вам придётся.

Тишина. Только звуки шагов на стальном полу. В-312 случайно задел плечом подвес с масками — те закачались, звякнули. Все обернулись резко, но никто не сказал ни слова.

Я подошёл ближе к стойке с модульным оружием. Там был пистолет, собранный из нескольких фрагментов — казался нестабильным, как пазл, собранный без инструкции. Над ним — гравировка на пластине:

«Проверено в 14 боевых точках. Возвратов не было.»

Возвратов. Не “возвратов оружия”, а возвратов людей, как оказалось позже.

Мои пальцы непроизвольно сжались.

Сзади кто-то спросил:

— А зачем здесь ножи, которые сломаны? Кто-то забывает сдать?

Харуя чуть повернулся.

— Нет. Иногда их приносят в мешках с телами. Случается, что сломалось в человеке. Иногда — в владельце.

В этот момент тишина стала ощутимой.

Я не пытался выглядеть хладнокровным. Просто стоял. Смотрел. Запоминал.

Здесь не было силы. Здесь была функция. Всё было частью системы, где человеку отводилось место до момента, пока он держит что-то острое, длинное или заряженное. После — он просто исчезает.

Харуя кивнул в сторону выхода.

— Пошли. Не бойтесь, вы ещё вернётесь сюда. Кто-то раньше, кто-то позже. Кто-то — в ящике.

Никто не усмехнулся. Даже Т-725.

Двери лифта закрылись, отсекая шум базы. Внутри всё гудело мягко, как в животе огромной машины. В-312 встал напротив меня, прислонившись затылком к вибрирующей стенке. Он не снимал маску, но я видел, как по его подбородку, пачкая металл, стекает тонкая струйка крови. Он вытер её тыльной стороной ладони, просто размазав красное по чёрной перчатке.

— Забавно, — сказал он, глядя в пустоту перед собой. Голос звучал чуть тише обычного, но в нём по-прежнему чувствовалась та странная уверенность. — Я пытался заговорить с другими. Ни один не ответил.

Я бросил на него взгляд.

— Ну, может, они просто не любители социальных связей после того, как им едва не вмяли лицо в затылок.

— Или слишком заняты попыткой выглядеть мрачными, — он слегка усмехнулся, и я услышал, как он сглотнул кровь. — Считаешь, ты выбрал лучший подход?

— Так проще, — ответил я, глядя на табло этажей. — Меньше связей — меньше проблем, когда кого-то из нас вынесут в мешке.

Он коротко хмыкнул, и этот звук перешел в тихий кашель.

— Ты вот тоже... в оружейной застыл, как памятник. Даже на пушки не смотрел. Всё в стену пялился?

— На бирки смотрел, — буркнул я. — Оружие везде одинаковое, а вот истории про «отсутствие возвратов» — это уже интереснее.

— Наблюдательный, значит. Это хорошо. Большинство этих придурков пускали слюни на блестящую сталь, а ты искал подвох.

Он наконец повернул голову ко мне. Сквозь прорези маски его взгляд казался цепким, но не враждебным.

— R-004. Звучит как инвентарный номер на складе. Но ты не очень похож на того, кто готов стать просто цифрой. У тебя глаза человека, который ищет выход, а не ждет команды.

— Ты за пару минут уже и диагноз поставил, и судьбу предсказал? — я обернулся к нему. — Не многовато на себя берешь, В-312?

— Да брось. Просто проверял, живой ты или очередной манекен в форме. Пока что — живой.

Лифт качнулся, замедляя ход. Вибрация стен отозвалась в зубах.

— Меня Хазама зовут, кстати, — добавил он тише, когда двери начали расходиться. — Если вдруг выберемся из этой дыры и не превратимся в те самые сломанные ножи из оружейной... было бы неплохо выпить чего-нибудь нормального. Без этого железа на лицах.

Я на секунду замер в дверях. — Если доживем — посмотрим.

Я вышел в коридор, не оборачиваясь, но кожей чувствовал его взгляд. В этом месте искренность была опасной штукой, но почему-то этот парень со сломанным голосом раздражал меня меньше, чем все остальные «молчуны».