Прогулка.

Я хлопнул дверью. Громко, так, что дребезжала фурнитура. Не для кого — просто чтобы сбросить напряжение, что клокотало под рёбрами. Воздух встретил меня прохладой, пропитанной запахом соли, мазута и ночного города.

Я жил у набережной. Обычно это место помогало — монотонный шум волн, разбивающихся о бетон, казалось, смывал мысли. Сегодня не помогало. Фонари рвали поверхность воды на рваные золотые лоскуты. Люди гуляли, смеялись, делились мороженым. Весь этот мир жил — ярко, шумно, бессмысленно. А моя жизнь трещала по швам в абсолютной тишине.

Я шёл вдоль ограды, позволив ветру продуть меня насквозь. Он забирался под куртку, цеплялся за волосы, заставлял щуриться. Через несколько сотен метров набережная уперлась в оживлённую улицу. Толпа, свет витрин, гул голосов. От этого гула захотелось сбежать.

Не люблю толпу.

В стороне мелькнула вывеска маленького кафе. Я свернул, толкнув дверь. Внутри пахло соевым бульоном, жареным луком и деревом. Тихо, тепло, уютно. Заказал оякодон, сел у окна. Несколько минут ел механически, почти забыв, зачем сюда пришёл. Просто чтобы не быть в той пустой квартире.

Всё изменилось в момент.

Сквозь стеклянную дверь вошёл человек. В чёрной маске-респираторе и тёмной кепке. Шаги его были неспешными, но без колебаний. Он не оглядывался. Прошёл мимо стойки, сел за соседний столик. Ничего не заказал.

Я заметил его краем глаза. Он сидел. Неподвижно. Слишком неподвижно. Даже грудь под чёрной курткой не колыхалась в такт дыханию. Он не смотрел на меня. Он просто был. Присутствовал. Как предмет мебели, который вдруг стал излучать холод.

Напряжение начало жечь меня изнутри. Я доел, не торопясь, аккуратно сложил палочки. Встал, заплатил, вышел. Холодный воздух ударил в лицо. Я сделал три шага и услышал за спиной мягкий скрип двери. Он вышел. Следом.

Сначала я попытался не паниковать. Людная улица — хорошее прикрытие. Я ускорил шаг, нырнул в поток людей, слился с ним. Оглянулся мельком — чёрная куртка на том же расстоянии. Он не пытался скрыться. Он просто шёл. Уверенно. Как будто я был на привязи.

Сердце начало стучать глухо, отдаваясь в висках. Я свернул в первый двор — грязный, заставленный мусорными контейнерами. Пробежал его насквозь, выскочил в узкий, плохо освещённый переулок. Задыхаясь, оглянулся.

Тень отделилась от стены. Он был здесь.

Я побежал. Выскочил на широкую улицу, под рёв машин и слепящий свет фар. Снова в толпу. Снова назад, в переулки. Петлял, как загнанный зверь. Он не отставал. Ни на шаг. Его присутствие стало физическим — холодный ком в желудке, мурашки по спине.

Чёрт. Чёрт.

В очередном глухом переулке, где свет одного уличного фонаря рождал густые, непроглядные тени, я резко остановился и развернулся.

— И зачем ты преследуешь меня?

Он остановился в паре метров. Усмехнулся. Звук был глухим, проходя сквозь маску.

— Хах. Всё же заметил.

Голос у него был спокойным, немного хрипловатым от усталости.

— Ты издеваешься? — мои слова прозвучали сдавленно. — Думаешь, я просто так петлял по улицам? Как мышь в лабиринте?

— А может, ты и правда не знал, куда идти. Безысходность — она такая.

— Что? — я нахмурился, не понимая.

Он медленно наклонил голову. Свет фонаря упал на прорези маски. За ними было темно.

— Ты выглядишь как человек, которого никто не ждал. Одинокий. Потерянный. Которого отверг его единственный родственник.

Мои пальцы медленно сжались в кулаки. Ногти впились в ладони.

— Ты живёшь на деньги человека, которого ненавидишь. Подчиняешься ему, как шавка.

Он снял кепку, потом — маску. Под ней оказалось бледное, невыспавшееся лицо мужчины лет тридцати. Щетина, глубокие тени под глазами. Он устало провёл рукой по лицу, и на его губах появилась лёгкая, почти насмешливая усмешка.

— Потому что твои родители… знаешь, какая ирония? Они умерли, думая, что оставляют тебя в надёжных руках. А оказалось — в клетке.

Тишина. Абсолютная. И в этой тишине что-то внутри меня — какая-то последняя, хрупкая перегородка — с треском рухнула. Это было не просто упоминание. Это был холодный, методичный удар скальпелем прямо по незажившему нерву. Он знал. Он знал всё.

Удар родился не в голове. Он вырвался из той самой тёмной, сжатой в комок ярости, что клокотала во мне годами. Я бросился вперёд не для драки — для уничтожения. Кулак понёсся к его лицу.

Он даже не уклонился. Принял удар на скулу. Голова его лишь чуть качнулась в сторону. Он медленно перевёл на меня взгляд, будто оценивая силу.

— Хороший удар, — констатировал он спокойно. — Эмоциональный.

И тут же ответил. Не кулаком. Открытой ладонью, с разворота. Удар пришёлся по уху и челюсти. Мир взорвался белым шумом и острой, оглушающей болью. Я отлетел к стене, пошатываясь, едва удерживаясь на ногах. Во рту стал расползаться тёплый, металлический привкус крови.

Я не думал. Просто ринулся снова. Бился, как зверь в клетке — широко, неистово, беспорядочно. Он не дрался. Он парировал. Уклонялся. Мои удары били в пустоту, в воздух, в его предплечья, которые он подставлял, будто железные брусья.

— Ну ты и дрыщ, — хмыкнул он, пропуская мой очередной промах мимо лица. — Зато упёртый.

Он нырнул под мою дикую, размашистую атаку и нанёс короткий, точеный удар ребром ладони мне под рёбра. Воздух вырвался из лёгких со всхлипом. Мир померк. Я согнулся пополам, держась за живот, не в силах вдохнуть.

Но не упал. Выпрямился. Снова пошёл на него. Сквозь туман в глазах, сквозь боль.

Он вздохнул — устало, почти с досадой. Сделал шаг навстречу, поймал мою запястьевую бросок через бедро. Я взлетел в воздух и с глухим стуком ударился спиной об асфальт. Боль пронзила всё тело, выбив остатки воздуха.

— Ей-богу, — его голос прозвучал прямо надо мной. — Ты как бешеная собака. Которая не понимает, что уже проиграла.

Я лежал, хватая ртом липкий ночной воздух. Зрачки бешено метались. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Я не ответил. Не мог. Вся речь, все мысли выжглись, осталась только слепая, немая ярость, стиснутая в челюстях до хруста.

— Ты понял, что я сильнее, — он стоял надо мной, засунув руки в карманы. — Так зачем барахтаться? Если отпущу — снова бросишься?

Я молчал. Сжался, пытаясь подняться на локти. Сплюнул. Сгусток тёмной, вязкой крови шлёпнулся на асфальт.

— …Сука, — прошипел я наконец, сквозь сломанную, может быть, губу. — Ты же понимаешь… за что я тебе врезал?

Он пожал плечами. В его глазах не было ни злорадства, ни гнева. Только утомлённая профессиональная оценка.

— Ну… я бы не сказал, что ты мне врезал, — произнёс он тем же ровным, почти дружелюбным тоном. — Но да. Понимаю. По крайней мере, ты перестал дёргаться. Это прогресс.

Я сжал кулак. Пальцы дрожали. Поднять его не было сил.

— Расскажи, — хрипло выдохнул я. — Нахрена ты прицепился ко мне? Лично.

— А ты вёл себя так, будто сам этого ждал, — он встал, отряхнул колени. — По взгляду видно. Хотел, чтобы кто-то наконец ударил. Но не за драку. За всё остальное.

Я молчал. Потому что он снова был прав. И от этого внутри закипала новая, беспомощная злоба.

— Да пошёл ты, — бросил я в пространство, уже не ему.

— Куда? — он усмехнулся. — Ты же сам хочешь знать, что происходит. Иначе зачем бы ты остановился? Зачем бы позволил мне дойти так близко?

Я не ответил. Просто закрыл глаза на секунду.

— Ладно, — проскрежетал я. — Говори. Раз уж пришёл философствовать.

— Не тут, — он окинул переулок быстрым, профессиональным взглядом. — Тебе нужно поехать со мной. Машина рядом.

Я фыркнул, и в горле захрипело.

— С чего ты взял, что я просто сяду и поеду с тобой? Хрен пойми куда, после всего этого?

— Если не поедешь — не беда, — он сказал это абсолютно спокойно, без угрозы. Просто как факт. — Я утром буду у твоей двери. И послезавтра. И через неделю. Так что… зачем тянуть?

Я вздохнул. Глубоко. Больно. В глазах потемнело от напряжения. Мне было плевать. Плевать, куда ехать. Плевать, что будет. Хуже уже не станет. Разве что умру. И даже это сейчас казалось не такой уж плохой развязкой.

Я поднялся. Медленно, цепляясь за стену. Пошатываясь, как пьяный. Он не стал помогать, просто наблюдал.

— Вот и умничка, — бросил он без одобрения, просто констатируя.

Машина стояла в двухстах метрах — обычный чёрный седан, безликий, как он сам. Он открыл заднюю дверь.

Я ввалился на сиденье, не глядя на него. Без сил. Без мыслей. Просто обмякшее тело.

Он наклонился, застегнул ремень — туго, профессионально, с характерным щелчком. Я повернул к нему окровавленное лицо.

— Беспокоишься, что сверну тебе шею?

— Беспокоюсь, что ты разобьёшь нам машину в приступе истерики, — ответил он, захлопывая дверь. — Сиди смирно.

— Хитрожопый ублюдок.

— Приятно, что ты начинаешь мыслить здраво, — усмехнулся он, садясь за руль.

Мотор завёлся с тихим урчанием. Мы тронулись, выкатываясь из переулка на пустынную ночную улицу. Он не поехал в центр. Вёл машину по окраинам, через районы, где фонари горели через один, а тени были густыми и беспросветными.

Неоновые вывески дешёвых баров и хостелов мелькали за окном, их отражения плыли по стеклу, как призраки другого, ненужного мира.

Я смотрел в окно. Молча. Не потому что не хотел говорить. Просто все слова, все эмоции остались там, в переулке, смешанные с кровью на асфальте.

— Обычно с новенькими больше проблем, — нарушил он тишину, не отрывая взгляда от дороги. — Ты — самый спокойный. Хотя и измотал порядочно. Я сегодня уже пятого такого, как ты, выловил.

Я не отреагировал. Моргнул, ощущая, как опухает щека.

— Поспи, — посоветовал он. — Ехать далеко. Час с лишним. А мозгу твоему отдых не повредит — дальше будет много нового.

Я снова промолчал.

В зеркало заднего вида он бросил на меня быстрый взгляд. Его собственное отражение было бледным, с синевой под глазами, с щетиной на впалых щеках. Взгляд — потухший, как у человека, который слишком давно не видел нормального сна. Странно, но сейчас, без маски, он не казался чудовищем. Скорее — уставшим, загнанным псом, который слишком долго служит хозяину, пожирающему его по кускам.

Я отвернулся. За окном уже проплывали тёмные поля, сменяемые остроконечными силуэтами сосен. Чёрные, как сажа, они кособочились по сторонам дороги, словно немые стражи. Фонари стали редеть, потом исчезли совсем. Остались только дальний свет фар, режущий ночную тьму, и монотонный гул двигателя.

Город остался позади. Со всей своей ложью, давлением и пустотой.

Молчание в салоне стало густым, почти осязаемым. Я приоткрыл глаза, которые сам не заметил, как закрыл.

— Эй… — вырвалось у меня хрипло, будто против моей воли. — Куда мы, блять, едем?

Он помолчал, будто взвешивая, сколько можно сказать.

— В лабораторию передовой энергетики «Хосин», — наконец выдавил он. — На территории горы Такао.

Я хмыкнул. В голосе не осталось даже иронии, только усталое недоумение.

— Шикарно. Тащишь меня в научно-исследовательский центр. После того как избил и прочитал лекцию по моей никчёмной жизни.

Он коротко усмехнулся.

— У тебя будут ответы. Там. Не все, но важные.

— А чего не здесь? Прямо сейчас?

— Потому что здесь ты всё равно не поверишь. А там… будет сложнее отвернуться. Сложнее убежать.

Я замолчал, уставившись в темноту за окном. Но одна мысль, острая и навязчивая, не отпускала.

— Маска… — прошептал я. — Серебряная. Из ангара. Где она?

— Взял с собой, — ответил он без запинки. — Зашёл к тебе, пока ты на набережной философствовал. У тебя, кстати, довольно чисто. Неожиданно.

— Вы ещё и в дома ломитесь… — я сглотнул ком в горле. — Прекрасно.

Пауза. Дорога виляла, уходя в горы.

— А если я… — я начал и сам услышал беспомощность в своём голосе. — Обращусь в полицию?

Он фыркнул. Даже не повернул головы.

— Не обратишься. Ты не из тех. А если вдруг — заявление не примут. Поверь, мы работаем на другом уровне.

— Потрясающе, — пробормотал я, и в этом слове не было ничего, кроме пустоты.

— Рад, что тебя это веселит, — он вздохнул, и в его голосе впервые прозвучало искреннее раздражение. — А теперь, пожалуйста, заткнись. У меня уже голова раскалывается от вас, потерянных щенков.

Я ничего не сказал. Просто откинул голову на подголовник, чувствуя, как боль от ударов наконец накрывает меня тяжёлой, свинцовой волной. Я прикрыл глаза. Не чтобы спать. Чтобы выключиться. Хотя бы на время этой дороги в никуда.