Ледяная аудиенция

Она не спускалась по ступеням — она сходила, словно сходя с пьедестала, отмеряя каждый шаг. Её платье — тёмно-синее, строгое, без единой лишней складки — казалось, впитывало в себя весь яркий утренний свет, превращая его в нечто тяжёлое и угрожающее. Длинный подол струился за ней по траве, ещё влажной от дождя, оставляя тёмный, будто выжженный след. Я застыла, чувствуя, как пальцы костенеют на фарфоровой чашке. Горячий кофе обжёг губу, но боль была далёкой и незначительной по сравнению с ледяным комом, сжимавшим всё внутри.

Она приблизилась и остановилась в двух шагах, нарушив моё личное пространство так бесцеремонно, словно его не существовало вовсе. Её глаза, цвета промозглого зимнего неба, медленно, с хирургической, унизительной точностью, скользнули по мне: с растрёпанных, утренних волос, вниз, вдоль линии распахнутого халата, открывавшего край дорогой шёлковой ночнушки, к босым, запачканным землёй ногам, вжавшимся в холодную траву.

— Что же это моя любимая внучка позволяет себе разгуливать повсюду в одной лишь ночнушке? — интонация была почти мечтательной, сладковатой, но каждый слог обладал весом и остротой отточенного кинжала, вонзаемого без усилия.

«Не сейчас. Только не сейчас», — отчаянно молился какой-то остаток моей прежней, сломленной воли. Я лихорадочно перебирала в памяти страницы новеллы: что делала Эльспет в такие моменты? Капризничала? Закатывала истерику? Плакала? Но всплывали лишь смутные образы — ледяные взгляды через длинный обеденный стол, застывшая маска презрения на лице герцогини, одинокая, затравленная фигура девочки в слишком большом, слишком пустом замке.

— Также до меня дошли слухи, — она продолжила тем же ровным, невыразительным тоном, — что ты устроила в своих покоях нечто, сродни погрому варваров. Не объяснишься, Эльспет?

«Я не Эльспет!» — ярость, острая, бессильная и оттого ещё более горькая, ударила в голову, затуманив зрение. Я опустила взгляд в чашку, в тёмную, почти чёрную гладь кофе, пытаясь найти в ней хоть каплю спокойствия, точку опоры. Рука предательски дрожала, выдавая страх, который я так отчаянно пыталась скрыть.

— Конечно, герцогиня, — мой голос прозвучал чужим, хриплым от сдавленного напряжения. — Я… плохо себя чувствовала. У меня так внезапно закружилась голова, что я не отдавала себе отчёта в действиях. — Я сделала намеренную паузу, заставляя слова течь медленнее, пытаясь вложить в них нужные нотки слабости и каприза. — А этот наряд… Мне до сих пор нехорошо. Меня душит не только болезнь, но и эти платья. Они как панцирь, как клетка. Я вышла подышать… в чём-то свободном. Этот ответ вас устраивает?

Она не ответила сразу. Её взгляд, тяжёлый, неумолимый и всевидящий, изучал моё лицо, выискивая малейшие трещины, следы лжи или безумия. Тишина между нами густела, наполняясь давящей тяжестью. Где-то вдали, за стеной сада, прокричала хищная птица, и этот звук лишь подчеркнул абсолютную беззвучность нашего противостояния.

— Твои выходки, — наконец произнесла она, и в её бархатном голосе впервые проскользнула холодная сталь, — перестали быть забавными, дитя. Когда же ты, наконец, примешь на себя ответственность, соответствующую твоему происхождению и положению?

Я сглотнула, чувствуя, как мелкие мурашки пробежали по спине. Её слова не были криком. Они были приговором, вынесенным без эмоций.

— Твои родители, — она произнесла это нарочито мягко, почти нежно, и от этого стало в тысячу раз страшнее, — были бы глубоко разочарованы, увидев тебя сейчас.

Слова сработали как удар под дых, неожиданный и точный. Не потому, что я любила этих вымышленных людей, призраков из книги. А потому, что они отозвались глухим эхом из моего собственного, реального прошлого. «В кого ты такая уродилась?» — хриплый голос отца, пропахший перегаром и злобой. «Соберись! Хватит реветь!» — истошный крик матери, её лицо, искажённое усталостью и яростью. Мои собственные воспоминания, наложившись на роль, создали идеальную ловушку. Ком в горле сдавил дыхание.
[ Удар под дых (в переносном значении) — нанести удар по самому больному, уязвимому месту]

— Повторяю в который раз, — герцогиня уже отворачивалась, её подол платья плавно, бесшумно развернулся, словно крыло огромной птицы, — а ты будто и не слышишь. Совсем как твоя мать в своё время.

Она уходила. Не спеша, полная непоколебимого собственного достоинства, оставляя за собой шлейф ледяного спокойствия и дорогих духов с запахом хвои. А я оставалась сидеть, вжавшись в спинку железного садового стула, сжимая себя за локти так, что ногти впивались в кожу даже через тонкую ткань халата. Ком в горле рос, сдавливая дыхание, подступая к глазам горячей, предательской влагой. Нет. Только не здесь. Я не буду плакать, на глазах у этой женщины. Я резко, почти со злостью, вытерла глаза тыльной стороной ладони.

Мой взгляд, убегая от её удаляющейся спины, упал на аккуратные кусты сирени, выстроенные у самой стены особняка. Идеально подстриженные, геометрически безупречные, лишённые малейшей асимметрии или дикого роста. Безупречные. И совершенно мёртвые. В них не было и тени той буйной жизни, что кипела в моём заброшенном уголке сада. Такими она хотела видеть всё вокруг. Подстричь. Выровнять. Убрать всё лишнее, выступающее, индивидуальное. Придать удобную, предсказуемую форму. Либо — без сожалений вырвать с корнем.

И в тот самый момент, глядя на её удаляющуюся, негнущуюся, как броня, спину, я с ледяной, пронзительной ясностью осознала: моя короткая, украденная у системы и судьбы свобода подошла к концу. Заканчивалось затишье. Начиналась настоящая игра на выживание. И играть в неё мне предстояло по правилам, которые я не писала, с партнёрами, которых я не выбирала, и с единственной, самой страшной ставкой — самой собой.

***

Вернувшись в свою комнату, я не заметила, как прошёл день. Я механически отвечала на вопросы Марты о меню ужина, позволила себя переодеть в «подобающее» платье, сидела в столовой за огромным, пустым столом, не ощущая вкуса изысканных блюд. Мысли метались, как пойманные в мышеловку зверьки, не находя выхода. «Разочарованы». «Ответственность». «Положение». Эти слова звенели в ушах навязчивым, зловещим эхом. Они были не просто упрёком. Они были картой, которую мне вручали, и маршрут на ней вёл прямиком к гибели Эльспет. Как мне сойти с этого пути, если за каждым шагом следит не только герцогиня, но и сама Система?

Вечером, когда сумерки начали сгущаться, окрашивая комнату в сизые тона, раздался тихий, но твёрдый стук в дверь. Не привычный мягкий стук Марты, а чёткий, ритмичный — стук власти.

— Войдите, — выдавила я, не поднимаясь с кушетки у камина.

Дверь открылась бесшумно. На пороге замер дворецкий, старый Себастьян. Его лицо, испещрённое морщинами, было привычной бесстрастной маской, но в уголках тонких губ таилась вечная, едва уловимая складка неодобрения ко всему миру в целом и ко мне в частности.

— Миледи, — его голос был ровным, глубоким и безжизненным, как поверхность лесного озера в безветренный день. — Имею честь передать вам распоряжение герцогини Морганы. Для вас нанят новый персональный наставник по светскому этикету и манерам. С завтрашнего дня ваши обязательные занятия будут проходить ежедневно с полудня ровно до двух часов дня.

Слова повисли в тяжёлом, пропитанном запахом воска воздухе. «Ежедневно. Два часа». В голове началась паника. Это была не просьба, не рекомендация. Это был приговор. Приговор к ежедневной каторге в рамках собственного дома.

— Но… у меня уже были уроки, — попыталась я возразить, и мой голос, даже для моего уха, прозвучал слабо, жалко, по-детски. Я вспомнила мадам Инес — сухую, как осенний лист, женщину с глазами-буравчиками, которые, казалось, видели насквозь каждую твою неверную мысль. — Всего несколько дней назад…
[Глаза-буравчики — неприятный сверлящий взгляд]

— Предыдущее расписание было признано герцогиней несостоятельным и полностью пересмотрено, — парировал он, не моргнув и глазом. — Герцогиня полагает, что ваши текущие познания в области этикета и придворных условностей требуют… самого интенсивного и незамедлительного подхода. Новый наставник уже нанят и почтит нас своим прибытием завтра утром.

Паника, знакомая, острая, сдавила горло, перехватив дыхание. Нет. Только не это. Не ещё одна тюремщица, не ещё два часа в день, когда мне придётся притворяться идеальной, фарфоровой куклой, подавляя каждый естественный жест, каждую искреннюю эмоцию.

— Я отказываюсь, — выпалила я, поднимаясь с места. Голова от резкого движения закружилась. — Скажите герцогине, что я не…

Предложение оборвалось. Перед глазами, как насмешка, как удар хлыста, возникло мерцающее системное окно с уже знакомым мне бездушием:

<< Ежедневное задание: «Уроки этикета». >>
<< Описание: Посещайте занятия и беспрекословно выполняйте указания наставника. >>
<< Награда: 2 очка системы. >>
<< Наказание за отказ: Головная боль 3/10 продолжительностью 24 часа. >>

«Чёрт! Чёрт! ЧЁРТ ВОЗЬМИ!» — закричало у меня внутри, бессильная ярость закипала, требуя выхода. Вспышка была такой сильной, что рука сама потянулась к ближайшему предмету — той самой хрустальной шкатулке с туалетного столика, хранившей обломки прошлой жизни Эльспет. Швырнуть! Разбить вдребезги об эту дубовую дверь! Услышать хотя бы звон разлетающегося хрусталя! Но в последний миг пальцы, уже сжавшие холодную огранённую грань, замерли. Боль. Целый день. Тупая, ноющая, выматывающая, от которой нет спасения. Я уже почти физически чувствовала её призрачные щупальца, сжимающие виски.

Я сглотнула плотный ком унижения и бессилия, подкативший к самому горлу. Пальцы разжались. Я медленно, с ненавистью, обращённой и к системе, и к герцогине, и, больше всего, к самой себе за эту слабость, опустила шкатулку обратно на бархатную подставку.

— Я… — голос сорвался. Я прочистила горло, заставив себя выпрямиться. — Я передумала. Я буду посещать эти… занятия.

— Рад это слышать, миледи, — в его голосе не прозвучало ни капли радости или одобрения, лишь холодное удовлетворение от выполненной миссии. — С приездом мисс Грейсвуд вы незамедлительно приступите. Она рекомендована самим двором.

— Мисс Грейсвуд? — переспросила я, цепляясь за любую соломинку, хоть за призрак знакомства. — А мадам Инес? Она ведь…

— Мадам Инес, к сожалению, не смогла пересмотреть свои предыдущие договорённости и выделить время в своём расписании для столь… частых и интенсивных визитов, — ответил он, и мне почудилась в его бесстрастной интонации лёгкая, ядовитая тень иронии.

Когда дверь за ним бесшумно закрылась, я позволила себе рухнуть на кушетку, чувствуя себя выжатой, опустошённой до дна. Клетка, в которой я оказалась, не просто захлопнулась — её стены сдвинулись, став ощутимо теснее, воздух в ней — разреженнее. За высоким окном окончательно сгустились сумерки, на небе, чуждом и холодном, зажглись первые, безразличные звёзды. В сад, в мой сиреневый уголок, меня теперь вряд ли пустят, особенно после утренней сцены. Оставалось только сидеть в этой роскошной клетке и пытаться дышать сквозь одежду, которая с каждым часом казалась всё тяжелее.