Карта чужой памяти
Прошло четыре дня. Семьдесят два часа, которые я отсчитывала по глухому бою старинных часов в холле. Время здесь текло иначе — медленное, как густой мёд, и такое же приторное. Каждый удар маятника отзывался в висках напоминанием: ты здесь. Ты застряла.
Опекунша Эльспет, герцогиня Моргана, отсутствовала. Её отъезд витал в воздухе ощутимым всеобщим облегчением, которое я улавливала в расправленных плечах слуг, в их тихих перешёптываниях на лестнице. Это была моя короткая передышка. Мой шанс составить карту своей тюрьмы, пока надзирательница не вернулась.
Я начала с комнаты. Не с безумного погрома в первый день, а с методичного, холодного изучения. Шкатулка с туалетного столика, та самая, что стала моим первым оружием, оказалась полна странных безделушек: засохший цветок сирени, несколько потёртых монет, миниатюрный портрет сурового мужчины в мундире. Я прятала их обратно с тяжёлым чувством вора, роющегося в чужой, забытой памяти. Чья это память? Моя? Её? Стирающаяся граница между нами пугала больше всего.
Потом были коридоры. Бесконечная анфилада залов, где мои шаги отдавались гулким эхом, предательски громким в этой давящей тишине. Портреты предков в золочёных рамах смотрели на меня с холодным, отстранённым любопытством. Один, с карими глазами и моими — нет, её — острыми чертами лица, заставил меня замереть, прислонившись к стене. Де Браоз. Предок? Отец? Книга умалчивала о таких деталях, сосредотачиваясь лишь на скандалах и интригах.
Самым откровением стали чуланы. Они пахли лавандой, воском и забвением. В одном, за грудой старых чехлов для мебели, я нашла пыльный кожаный альбом. Детские, неумелые наброски, сделанные углём: лошади, собаки, коренастый замок. Под одним рисунком, изображавшим лохматого пса, было выведено корявым, детским почерком: «Мой пёс Барни. 8 лет. Лучший друг».
Рука сама сжала пожелтевшую бумагу. У Эльспет был пёс. В книге, этой бесчувственной хронике её падения, об этом не было ни слова. Не было места для лучшего друга. Только для врагов. Это маленькое открытие что-то во мне сдвинуло. Оно сделало её — а значит, и меня — чуть более человечной, чуть более реальной. И от этого стало ещё страшнее.
Но единственным убежищем, островком спасения, оставался старый сад за стеной из дикого винограда. Не парадный, вылизанный до стерильности, а тот, что, казалось, забыли сами садовники. Там царил приятный, живой хаос: плетистые розы оплетали обветшалую каменную беседку, а у подножия многовекового дуба буйно росла дикая сирень. Её аромат, пьянящий и с горьковатым послевкусием, стал моим якорем в этом бреду.
Именно там, на грубой деревянной скамье, я пыталась дышать полной грудью. Закрывала глаза и представляла, что запах сирени — это не часть кошмара, а просто запах конца весны. Что где-то там, за непроницаемой границей этого мира, такая же сирень цветёт у моего старого дома. Бывшего дома. Мысли о прошлой жизни стали болезненными, и я старалась гнать их прочь, сосредотачиваясь на тактильных ощущениях: шершавая кора под пальцами, тепло солнца на веках.
Мой гардероб стал моей первой, робкой формой молчаливого протеста. Я наотрез отказалась от корсетов, облачившись в самые простые платья из гардероба Эльспет — лёгкие платья из тонкой ткани, не сковывающие движений. А по утрам, пока весь дом спал, я накидывала шёлковый халат поверх ночнушки и прокрадывалась в сад босиком.
— Миледи, умоляю вас, — голос Марты дрожал от неподдельного ужаса в то утро, когда она впервые застала меня в таком виде у дуба. — Герцогиня… если долетит хоть слух…
— Пусть, — я потянула лицо в подобие улыбки, которая, должно быть, выглядела жутко и неестественно. — Меня душит не только эта одежда, Марта. Меня душит само это место. Этот вечный запах лаванды и воска. Эта гробовая тишина.
Она замолкала, но её взгляд, пристальный и анализирующий, говорил куда больше слов. Она наблюдала. Отмечала каждую странность: как я, забывшись, могла час следить за муравьиной тропой; как вздрагивала от внезапного крика ястреба в небе; как, сидя под дубом, обнимала колени и едва заметно раскачивалась, пытаясь унять внутреннюю дрожь. В тот миг, когда я, не думая, сорвала стебель полыни, растущей у камня, и, растирая его между пальцами, вдыхала горький, целебный запах — единственное, что хоть как-то прогоняло тошноту от вечной сладости лаванды. Марта тогда замерла, и я поймала её взгляд — не осуждающий, а полный какого-то острого, почти болезненного понимания. Она тоже, казалось, знала вкус этой горечи. Её молчаливое присутствие стало частью пейзажа — раздражающей, но постоянной тенью.
Однажды, в одно из таких утра, потягивая непривычно ароматный кофе с ещё тёплым штруделем, я позволила себе на мгновение полностью опустить щит. Солнце ласкало кожу, ветерок играл непослушными прядями волос, сбежавшими из небрежной косы. Воздух был свеж и сладок после ночного дождя. И на одно предательское, глупое мгновение мне показалось, что здесь, в этой тишине, могло бы быть… спокойно. Почти как дом.
Иллюзия была хрупкой и короткой. Её разорвал голос, холодный и отточенный, словно клинок из стали.
— Неужели моя любимая внучка вознамерилась превратить наш фамильный сад в свой уголок?
Я обернулась так резко, что кофе расплескался на подол халата. Мир сузился до единственной фигуры на каменных ступенях террасы. Герцогиня Моргана. Она вернулась. И моя короткая передышка закончилась, даже не успев по-настоящему начаться.
Система, дремавшая последние дни, тут же напомнила о себе. Перед глазами, поверх силуэта герцогини, всплыло настойчивое мерцание:
<< Срочное событие: Возвращение сюжетного персонажа. >>
<< Рекомендация: Соблюдайте соответствие роли. Первое впечатление критично. >>
Сообщение было безоценочным, но в нём чувствовалась угроза. Я медленно поднялась со скамьи, чувствуя, как ноги стали ватными. Игра началась по-настоящему.