Несовместимые величины
— Убили убийцу? — глупо повторил Леон. Его мозг отказывался воспринимать информацию. — Кто? Где?
— Пентхаус в башне «Рибертон». Владелец — Логан Сильвер, затворник. Его нашли час назад. Тысяча чертей, Лео… Там нет окон. Дверь из нескольких систем защиты. А сам Сильвер... задохнулся. Но кислорода вроде хватало для дыхания. — В голосе Барнса слышалось откровенное недоумение, граничащее с суеверным страхом. — И ещё кое-что. На его компьютере упоминается «Реинтегра». И мы нашли заметки, где были составлены пути отступления в случае неудачных убийств Наймондса и Фроста.
Мир вокруг Леона поплыл. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть.
— Я... я еду, — прохрипел он и бросил трубку.
Леон мчался по пустым утренним улицам, не замечая светофоров. Голос Барнса продолжал гудеть в ушах.
«Он ликвидирует свидетелей. Чистит хвосты. Сильвер был техническим гением. Он мог знать слишком много. Или убийца почуял, что я близко подобрался. Это игра на опережение».
В глазах стояла пелена от недосыпа. Сегодня ему в очередной раз приснился кошмар.
«Как закончу, отосплюсь за всю жизнь вперёд.»
Башня «Рибертон» была современным зданием из кучи стекла и бетона. У подъезда виднелся привычный Леону хаос из мигалок и прохожих зевак, которым не спалось в это время суток. Леон, не глядя, сунул удостоверение дежурному и рванул к лифтам.
Пентхаус оказался настоящим кладезем технологий. Даже воздух был стерильным Стальная дверь-сейф, как будто в банке, была вскрыта. За ней — просторная комната с тремя огромными диванами. Всё внимание притягивал компьютерный стол с тремя изогнутыми мониторами. И кресло. В нём, откинувшись назад, сидел Логан Сильвер.
Молодой человек с неопрятной бородкой. Глаза закрыты, выражение лица спокойное. Только лёгкая синева на губах выдавала неладное.
— Каковы показатели? — отрывисто спросил Леон, надевая перчатки.
Барнс, уже находившийся здесь, ткнул пальцем в планшет.
— Всё в норме. Кислород — 21%. Углекислый газ — тоже в пределах нормального. Температура, влажность — штатно.
— Но в лёгких следы аргона, — дополнив, вмешался судмедэксперт. — Инертный газ. Его здесь быть не могло.
Леон обвёл взглядом комнату. Гладкие стены без щелей. Натяжной потолок с проводами. Пол — антистатические плитки. Нет ни баллонов, ни шлангов.
— Система вентиляции автономна, — пояснил техник. — Фильтрует уличный воздух. Никаких примесей. Это как если бы газ появился прямо у него в лёгких.
В дверях появилась Элис. Она была в тёмно-сером пальто, лицо бледное от утреннего холода. В руках она держала кожаный портфель.
— Прошу прощения, тяжело вставать так рано... — пояснила она, встретив взгляд Леона. — Наш отдел раньше уже работал с Сильвером, разбирая мелкие дела. У него в анамнезе была тяжёлая клаустрофобия, трансформировавшаяся в технофобию. Он боялся задохнуться в узком пространстве...
Сказав это, она негромко ахнула, словно поняв, что произошло.
Леон кивнул, не в силах оторвать взгляд от тела. На правом запястье Сильвера он заметил старый, угловатый шрам. Формой напоминал схематичный треугольник или стрелку.
— Шрам? — переспросил он у эксперта.
— Старый. Похож на химический ожог или след от лабораторного оборудования. Может, от спиртовки. Лет десять такому, не меньше.
Леон дёрнул бровью.
«Лаборатория. Опять она. Кажется, все пути ведут туда...»
В этот момент техник за компьютером поднял руку:
— Детектив! Здесь что-то ещё есть. Фоновый процесс вёл логирование. Часть данных удалена, но кое-что сохранилось.
Все собрались у мониторов. На экране был открыт простой текстовый файл без даты. Он представлял собой обрывки текста, простой черновик:
«...экспериментальный психотроп. кодовое название «Сомниум». воздействие на рецепторы PGO-волн, подавление фазы быстрого сна с параллельной стимуляцией латеральной... (далее неразборчиво)
...испытуемые сообщают о гиперреалистичных сновидениях с элементами навязчивых идей. граница реальность-сон размывается при длительном...
...побочные эффекты: паранойя, дереализация, в отдельных случаях — реализация подсознательных страхов в состоянии бодрствования (требует проверки)...
...исходные формулы утеряны. проект «Онейрос» закрыт...
...80% данных было безвозвратно удалено при ликвидации проекта. оставшиеся 20% — фрагментарны, не представляют ценности без исходников...
...предполагаю, кто-то сохранил полную версию. и использует. паттерны совпадают со случаями Рейнольдса и, возможно, Ланса. нужно копать глубже...»
На этом запись обрывалась.
В комнате повисла тяжёлая тишина.
Леон слышал только гул в собственных ушах.
«Сомниум». «Граница реальность-сон размывается». «Онейрос».
Он медленно повернулся к Элис. Она стояла, скрестив руки, и внимательно читала текст на мониторе. На её лице было выражение глубокой, околонаучной заинтересованности.
— «Сомниум», — произнесла она наконец, растягивая слово. — Латинский корень «somnus» — сон. Интересно. Выглядит как незаконченная разработка какого-то экспериментального ноотропа или... оружия психологического воздействия.
— Оружия? — переспросил Барнс.
— Если этот препарат может навязывать конкретные сны или стирать грань... — Элис покачала головой, не продолжая фразу. — В общем, это страшная штука, детектив Барнс. Страшнее пистолета. Вы не можете застрелить кошмар. А он может застрелить вас, заставив шагнуть в пустоту.
Она посмотрела на Леона. В её взгляде не было ничего, кроме профессиональной озабоченности.
— Это объясняет многое, детектив Вард. Кошмары Рейнольдса. Возможно, странное состояние Фроста перед смертью. Если кто-то действительно возродил этот проект и использует его... Тогда мы имеем дело не с простым убийцей. А с методичным и высокоинтеллектуальным учёным, который казнит людей их же собственными страхами.
Её слова звучали логично. К тому же, весьма убедительны. Но она говорила об этом, как о захватывающей головоломке, что пугало Леона. Хотя ему стоило давно привыкнуть к такой части её характера.
«И меня смущают последние слова в тех заметках. Если Сильвер готовился убить Фроста и Наймондса, то чего боялся тогда он сам?»
— Вы знали о «Сомниуме» раньше? — прямо спросил Леон.
Элис удивлённо приподняла бровь.
— Нет. Как я могла? Это похоже на строго засекреченную военную или частную разработку. Я лишь психолог-консультант. Но теперь, видя это... — она жестом указала на монитор, — становится ясно, что все смерти — часть одного целого. Кто-то возродил проект «Онейрос». Только мотив убийства конкретно этих жертв не совсем ясен... Возможно, в попытках протестировать препарат, он выбрал случайных жертв. Либо же у этого была другая причина.
Она подошла ближе к Леону, понизив голос.
— Детектив, учитывая это, мы должны быть предельно осторожны. Если убийца чистит всех... то любой может быть следующей мишенью. Даже мы.
Холодок пробежал по спине Леона. Она была права. Но не в том смысле, в котором подразумевала.
Он уже понял, что убийца избавляется от всех, кто связан с тем проектом.
«Но вот что непонятно, был ли мой брат первой... жертвой? Или же я попаду под прицел, как его родственник? Если убийца психопат, то такое не исключено...»
— Нужно найти эту лабораторию, — сказал он твёрдо. — «Онейрос». Где бы та ни была.
— Согласна, — кивнула Элис. — Но будьте готовы, что от неё давно ничего не осталось. Если 80% данных уничтожены, то и физические следы, вероятно, тоже стёрты. Проблема в том, что и её местонахождение, вероятно, засекречено...
Леон решил оставить при себе ту информацию, которой владел, и молча кивнул.
Он оставался на месте ещё с час, наблюдая, как техники снимают отпечатки с каждой поверхности и каждой клавиши на компьютере Сильвера. Всё было безупречно чистым. Но ясно, что умер он в полном одиночестве.
Элис предложила поехать вместе в участок, но Леон отказался под предлогом необходимости лично осмотреть периметр здания.
На самом деле, ему нужно было побыть одному. Слова «Сомниум» и «Онейрос» жужжали в голове, как пчёлы в улье, выстраиваясь в чудовищные, а порой и невероятные гипотезы. Гиперреалистичные сны. Стирание границ. Его собственные кошмары, которые с некоторых пор стали слишком уж... персонализированными.
Но нет. Это был стресс. Должен был быть. Так он считал.
На следующий день в участке его ждал короткий отчёт от технического отдела по делу «МэйДжен». Леон залпом проглотил горький кофе и уставился на экран.
Выводы были такими: пожарный сервер, управлявший системами безопасности и контроля доступа в лабораторном комплексе, действительно был взломан. Взлом произошёл не извне, а изнутри сети — с компьютера в комнате охраны административного здания, того самого, где Леон видел сайт «Реингетра».
Это было место, где Леон находился ближе всего к истинному убийце. Но в тот момент он ещё этого не знал.
«...злоумышленник получил привилегированный доступ на 4 минуты 17 секунд, — гласил отчёт. — За это время с удалённого терминала была отправлена одна команда на главный компьютер в основном исследовательском зале лаборатории «МэйДжен». Конкретная команда не может быть восстановлена из-за повреждения лог-файлов в результате термического воздействия. Следов установки вредоносного ПО или создания скрытых учётных записей не обнаружено. Цель взлома остаётся неясной. Предположительно, дистанционная активация какого-либо протокола или оборудования...»
Леон откинулся на спинку кресла. Четыре минуты. Достаточно, чтобы отправить команду на... что? На включение чего-то, что привело к вспышке? На отключение систем безопасности? Это выглядело как идеальное убийство. Кто-то зашёл в тёмную комнату охраны, избегая камер, сел за компьютер сторожа и, пока тот был где-нибудь в туалете, запустил адский механизм в главном корпусе. Или... сторож и был тем, кто это сделал. Но где он теперь? Когда Леон с ним встречался, то не приметил ничего странного.
Он взглянул на доску, где были приколоты фотографии всех жертв. Наймонс, Рейнольдс, Фрост, Ланс, Рейн, Сильвер. Шесть смертей. Шесть разных методов, но один почерк — изощрённое использование самой сущности жертвы против неё. Где-то в центре этой паутины — призрачный проект «Онейрос» и его плод — «Сомниум».
«Самый настоящий архитектор, что творит такое...»
Это осознание не принесло облегчения. От него стало только страшнее.
◇◇◇
Ещё через два дня пришла информация от кибер-отдела. За два дня до смерти Маркуса Рейнольдса были взломаны аккаунты в соцсетях двух его сослуживцев по Афганистану. Оба товарища погибли ещё несколько лет назад — один от передозировки, другой в ДТП. Взлом был тонким, отчего почти незаметным. Со взломанных аккаунтов Рейнольдсу были отправлены личные сообщения. Тексты стёрты, восстановить не удалось.
Леон представлял себе эту картину. Рейнольдс, уже измученный кошмарами, видит в мессенджере всплывающее сообщение от давно мёртвого друга. Что там могло быть?
«Мы за тобой наблюдаем, Маркус».
«Ты знал, чем это кончится».
«Присоединяйся к нам».
Психологический удар под дых. Если Рейнольдс и без того балансировал на грани из-за «Сомниума», такого толчка могло быть достаточно, чтобы он взял в руки пистолет. Убийца не просто использовал препарат. Параллельно этому он создавал целую тотальную иллюзию преследования, замыкая жертву в ловушке из прошлого и его собственного безумия. Истинный садист в своём проявлении.
Леон сидел в тишине своего кабинета, и ему было физически холодно. Он смотрел на схему связей, которую продолжал рисовать. В центре по-прежнему было пустое место с вопросительным знаком. Этот знак казался ему лицом того, кто наблюдал за этой схемой со стороны, с удовлетворением глядя, как детектив медленно складывает пазл, который для него самого был давно готов.
◇◇◇
Спустя ещё неделю, пришли данные о смерти Рейна. Отчёт лежал на столе Леона поверх других папок.
Оказалось, команда криминалистов, изучавшая пепел в камине элитной кухни «Эпикурей», нашла нечто большее, чем просто угли. Среди обгоревших остатков дерева и воска от свечей металлодетекторы среагировали на два искореженных, сплавленных жаром, но всё ещё узнаваемых предмета: стальных обруча.
«...предмет, скреплявшийся данными обручами, имел цилиндрическую форму, диаметром приблизительно 10 см и высотой 15 см, — гласил отчёт. — На основе анализа структуры уцелевшей древесины в углях и металлических включений, можно с высокой долей вероятности предположить, что это был небольшой декоративный винный бочонок, предназначенный для длительной выдержки и насыщения напитка ароматами дерева...»
Дальше — ключевое.
«...химический анализ обугленных фрагментов древесины выявил высокое содержание специфических масел и танинов, характерных для древесины ореха (в частности, Juglans regia). Данная порода дерева известна своими аллергенными свойствами, особенно при длительном контакте с жидкостями...»
Леон читал, и у него холодели пальцы. Он мысленно попытался создать картину произошедшего: бармен в панике подтверждает, что да, в винном погребке были такие. Один из них, что самый красивый, ручной работы, и пропал как раз в день смерти хозяина. Все думали, его кто-то унёс или он разбился. Никто и подумать не мог, что его сожгут.
И последний гвоздь.
«...хроматография остатков коньяка в желудке и крови Каспара Рейна показала следовые количества Juglone — токсичного соединения, выделяемого древесиной ореха, особенно при нагревании или длительном настаивании. Концентрация была достаточной, чтобы спровоцировать у предрасположенного лица острую аллергическую реакцию, усугублённую одновременным приёмом алкоголя (вазодилататор). Однако, ключевым триггером, судя по распределению в тканях, стало именно вещество, попавшее в организм за 30-40 минут до смерти, что совпадает по времени с посещением Рейном кухни и, предположительно, распитием коньяка из личной бутылки...»
«Значит, дело было так. Рейн пришёл на кухню, достал свою бутылку дорогого коньяка. Коньяк, который годами настаивался в том самом бочонке из ореха, подаренном ему… кем-то. Или купленном, сейчас неважно. Концентрация аллергена достигла критической точки в какой-то момент времени, и орудие убийство ждало своего часа. Рейн наливает себе коньяка, следом выпивает. И через полчаса его тело начинает убивать само себя.
А бочонок… бочонок он, в панике из-за надвигающегося удушья, швырнул в камин — попытка уничтожить причину своего страха. Или это сделал кто-то другой, уже после, чтобы замести следы?
Возможно, кто-то подарил ему красивую, эксклюзивную ловушку год или два назад. И просто ждал, когда тикающие часы химической реакции дойдут до нуля. Это требовало невероятного знания — о его аллергии, о его привычках, о том, какой именно коньяк он будет выдерживать и как долго. Поэтому высока вероятность, что это тот же самый убийца... Насколько давно он готовился к этому?»
От этой мысли Леон отшатнулся. Убийца смог точно подгадать момент, когда Рейн решит выпить коньяк? Нет, вряд ли. Возможно, он сделал что-то ещё, либо бочонок сам по себе отвлекающий манёвр второго слоя. Более того, ему показалось, что не так давно он уже где-то видел бочонок. Но от усталости память не позволяла сосредоточиться и выцепить конкретный фрагмент прошлого.
«Но даже так, судя по данным, посторонних не входило. Откуда тогда взяться ореху на столе? К тому же разломанному...»
Леон медленно закрыл глаза.
Он больше не верил в совпадения.
Именно в этот момент, когда отчаяние от безупречности этого преступления начинало превращаться в ярость, зазвонил телефон. Это был Фредди.
— Леон, это я. По твоему рюкзаку и снаряжению.
— Говори, Фред. — сказал Леон, всё ещё сжимая в руке отчёт по делу Рейна. — Я слушаю.
— Ничего.
— ...Что?
— Ни-че-го, — растянул Фредди. — Рюкзак — обычная серийная модель, продаётся в десятках магазинов для туризма и альпинизма. Куплен за наличные два года назад, установить покупателя невозможно. Снаряжение — тоже массовое производство, высшего качества, но без уникальных меток. Тросы, карабины, перчатки — всё стёрто до состояния «как из магазина». Ни отпечатков, кроме твоих и, возможно, ещё пары сотен человек, которые примеряли это в магазинах. Ни волокон, которые нельзя было бы найти на любой строительной площадке. Даже микроцарапин на лезвиях — они либо новые, либо их заточили до зеркального блеска уже после использования. Этот убийца, кто бы он ни был, Леон, настоящий проффесионал. Он знает криминалистику лучше некоторых моих стажеров. И, я тебе говорю, он точно оставил этот рюкзак не по ошибке. Сделал это либо для того, чтобы ты потратил время, либо для того, чтобы ты узнал, что ничего не знаешь.
Леон молчал. В трубке было слышно лишь потрескивание линии.
— Фред... а химия? Смазки, что-то ещё?
— Стандартная силиконовая смазка, которую используют все. И... следы талька. Обычный тальк. Как в хирургических перчатках. Или в резиновых. Вот и всё. Я... я больше ничего не могу для тебя сделать, дружище. То же самое и с активной химией, которой он растворял решётку. Это тупик.
Леон поблагодарил его и опустил трубку. Он сидел в темноте наступившего вечера, и чувство полнейшей, оглушающей беспомощности накрыло его с головой.
Все улики теперь не имели смысла. Все следы ведут в никуда или замкнуты в идеальный круг. С начала расследования это было не в первый раз, но сейчас подобное окончательно добивало его. Убийца всегда на два шага впереди. Он знает методы полиции, психологию, технологии. В его руках, казалось, есть доступ ко всему на свете. Он играет с Леоном и его товарищами, как кот с мышкой, подбрасывая ровно столько информации, чтобы поддерживать интерес, но никогда для того, чтобы дать возможность раскрыть дело.
Он взглянул на свой блокнот. На последней пустой странице он вывел одно слово и обвёл его несколько раз, пока бумага не начала рваться.
СОМНИУМ.
Возможно, Фредди был прав не только про снаряжение. Не исключено, что весь этот клубок — вся эта паутина — была таким же «рюкзаком». Отвлекающим манёвром...
Леон поднял голову и поймал своё отражение в тёмном окне. Лицо было измождённым, с лихорадочным блеском в глубоко запавших глазах. Сам он, казалось, даже похудел.
«А что, если убийца уже использовал препарат на мне?»
Эта мысль пришла внезапно, но она объясняла некоторые странности: его кошмары, странные провалы, растущая паранойя. Это мог быть стресс. А мог быть и побочный эффект.
Он резко встал, отшвырнув стул. Ему нужно было двигаться. Действовать. Сидеть и размышлять — значило поддаваться давлению, которое, возможно, уже меняло устройство его мозга.
Он знал, куда ехать. Единственное оставшееся место, откуда ещё не стёрли все следы. По крайней мере физические. Место, где всё началось.
Заброшенная лаборатория «Онейрос».
Леон вышел в ночь, даже не надев пиджак... На пороге он задержался на секунду, глядя в темноту квартиры. В дверном проёме кухни виднелись две светящиеся жёлтые точки. Он вернулся, насыпал в миску двойную порцию корма. Почесал Соню под подбородком.
— На всякий случай.
И ушёл, закрыв за собой дверь. Холодный ветер обжёг лицо, и это было хорошо. Для него это было реально, что не могло не радовать.
Он и так помнил дорогу. Ведь Леон раньше часто навещал своего брата, Дэниэла, на работе. Хоть и смутно, даже если обрывками, пусть так, как помнят дорогу в детство — через ощущения: вот здесь асфальт заканчивался и начиналась ухабистая грунтовка, вот этот покосившийся указатель «Гос. резерв №17», вот высокий, местами просевший забор из рифлёного металла.
Это перестало быть обычным расследованием, превратившись в его личное дело.
Впереди, из тьмы полуночи, вылез указатель, ярко отражая свет от фар.
Промзона «Восточный сектор-4».
Когда-то, лет десять назад, он отвозил отсюда Дэниела, возвращавшегося после бессонной смены. Брат выходил из машины будто седым от усталости, но с лёгкой улыбкой и счастливыми глазами — блеском человека, прикоснувшегося к краю будущего.
«Мы тут кое-что пробуем, Лео, — говорил он, закуривая. — Нечто на стыке нейробиологии и квантовой физики. Если получится… это перевернёт всё».
Леон тогда, не поверив, отмахнулся: ведь учёные всегда так говорят. Теперь он верил, что Сомниум способен перевернуть всё
Спустя пять минут езды, он свернул на грунтовку. Сумрак раннего вечера сгущался в полноценную ночь. Его фары выхватывали из тьмы фигуры заброшенных цехов, горы ржавого металлолома, и, наконец, вдали — силуэт основной части комплекса.
То были невысокие, в некотором роде приземистые здания из тёмного кирпича и бетона, построенные ещё в семидесятые с расчётом на прочность и надёжность, а не красоту. Главный корпус, пара вспомогательных, и вышка КПП с одиноким жёлтым глазком фары.
Охрана здесь была, как он и предполагал, серьёзной. И не просто вахтёр с собакой, а частное военизированное предприятие по контракту с государством. Шлагбаум, камера, и двое в тёмной форме с автоматами на груди, которые он заприметил ещё издалека, здесь явно не для показухи. Леон заглушил двигатель и вышел навстречу холодному ветру.
— Дальше проезда нет, — сказал старший. Его напарник молча положил руку на пистолетную кобуру, давая знак уходить.
Леон не стал сразу показывать удостоверение детектива. Сейчас оно здесь ничего не значило. Вместо этого он сделал лицо, вымученное за годы работы с бюрократами высшего уровня — холодное, надменное, усталое от необходимости объяснять очевидное.
— Капитан Вард, специальная комиссия по инциденту «Торч», — отчеканил он, словно действительно был таковым. — И вместе с этим — детектив, — произнеся это, Леон, наконец, достал своё удостоверение. — Экстренный вызов от комитета Д-7 по расследованию особо важного дела. У вас должно быть уведомление.
Охранник даже не моргнул.
— Уведомлений не поступало. Пропусков нет.
— Потому что оно идёт по линии ФСБ, а не вашего начальства хозяйственной части, — парировал Леон, делая шаг вперёд. Он смотрел человеку прямо в глаза, вкладывая во взгляд всю тяжесть выдуманной катастрофы. — В 22:45 в третий энергоблок «Ладоры» поступил аварийный сигнал, совпадающий по спектральному анализу с образцами, изъятыми после инцидента «Торч» на этом объекте пять лет назад. Мне нужен доступ в главный корпус и в подвальные хранилища третьего уровня. Прямо сейчас. Пока мы тут препираемся, может пойти цепная реакция, которая дойдёт до другого конца страны. Вы хотите взять на себя ответственность за второй Чернобыль?
Он блефовал, сплетая реальные термины с вымышленными. А вдобавок показал действующее удостоверение госслужащего.
К тому же, Леон говорил с абсолютной, не терпящей сомнений уверенностью человека, который держит в руках судьбы миллионов жизней. И главное — он упомянул инцидент пятилетней давности. Год ликвидации «Онейроса».
На лице охранника промелькнула тень сомнения. Он отвернулся, что-то негромко сказал в рацию. Минуту, которая показалась Леону вечностью, шло молчание. Потом охранник кивнул.
— Вас проведут. Вы отвечаете за всё, что повредите.
Леон молча кивнул. Ему вручили тяжёлый фонарь и проводили через КПП. Внутри его встретил третий парень, но уже помоложе, со связкой ключей в руках.
— За мной. Не отходить.
Они пошли по территории. Фонарь выхватывал из тьмы разбитые окна, заколоченные двери, граффити на стенах. Но главный корпус, он же «Корпус 3» с таблички Сильвера, был в относительном порядке: дверь цела, решётки на окнах не сорваны. По крайней мере с лицевой стороны.
Охранник отпер тяжёлую металлическую дверь с тремя засовами. Ужасный запах затхлости резко ударил в нос, что заставило Леона едва не потерять равновесие.
— Осмотр не больше часа. Я буду у входа, — бросил охранник и отступил в тень, растворяясь в ней, как часть этого мрачного места.
◇◇◇
Тишина, в которую он вошел, казалось, была особого свойства. Она отличалась от обычной. Той, что была ему более привычна. Воздух вокруг стоял неподвижно.
Леон щëлкнул фонарём, увеличив мощность. Мощный белый луч прорезал темноту, не встречая почти никакого сопротивления на пути. Он оказался в просторном холле с высокими потолками. На стенах виднелись следы от снятых стендов; прямоугольники чище облупившейся краски, где висели диаграммы или лицензии. Пол представлял собой линолеум цвета увядшей зелени, покрытый ровным слоем серой пыли, на котором его следы ложились первыми за, по всей видимости, столь долгие годы.
Он уверенно двинулся вперед. Его шаги отдавались негромким эхом в тишине. Словно само это место было спроектировано для создания такой тишины. Звукопоглощающие панели на потолке, ковровые покрытия в сторонах — всё это, нет сомнения, теперь было лишь тленом, но сама геометрия пространства давила на его сознание.
По бокам расходились коридоры. Таблички на дверях говорили на языке, который был наполовину знаком Леону, а наполовину — нет: «Лаборатория нейровизуализации 1», «Аналитический отдел. Сны и паттерны», «Архив первичных данных. Уровень доступа: Омега». Двери были крепкими, многие с кодовыми панелями, погасшими навеки.
Какие-то стояли приоткрытыми, и в щели виднелся такой же безупречный, застывший беспорядок от быстрой эвакуации: беспорядочно сдвинутые со столов в разные стороны микроскопы, стопки бумаг в корзинах для уничтожения, оставленные на спинках стульев белые халаты, на которых уже лежала пыль.
Леон даже не заходил в эти комнаты. Он искал не то, где проводили опыты, а то, где их придумывали. Проще говоря место, где всё рождалось. Он шёл по главному коридору, ведущему вглубь здания. Воздух становился ещё холоднее.
«Неужели здесь работает автономная система климат-контроля, питающаяся от какого-то резервного источника, чтобы сохранить то, что осталось, в некоем вечном, замороженном состоянии?»
Ответа сейчас не получить, да и толку с него тоже было мало.
Леон нашëл то, что искал, в самом конце коридора. Дверь без таблички, только номер: «00». Она была массивной, металлической, с шиберным замком. Но замок был сломан — вернее, аккуратно деактивирован. Створки сдвинуты в сторону и зафиксированы. Кто-то побывал здесь до него.
Леон, не боясь, толкнул дверь. Она отъехала беззвучно, на хорошо смазанных, вопреки всему, роликах. И потом сама задвинулась за ним.
Комната внутри была не лабораторией. Это был мозговой центр. Или «исток всего», как в прошлом это место именовал его брат. Или как он это запомнил.
Круглое пространство без окон. В центре стоял большой низкий стол из чёрного стекла, на нём — несколько погасших мониторов и покрытых многолетним слоем пыли. Но стены... От пола до потолка они были покрыты записями.
Прямо по штукатурке и краске, маркерами, чернилами, даже, как показалось Леону в луче фонаря, чем-то вроде губной помады или крови — но нет, скорее всего, специальным пигментом, как он решил после, — были нанесены различного рода формулы, графики, стрелки, фразы, рисунки. Это была гигантская картина, но Леон в ней практически ничего не смыслил.
Луч фонаря медленно поплыл по этим записям.
«Фаза REM как квантовый процессор…
«Подавление лобной доли для снятия цензуры реальности…»
«Сомниум-альфа: связь с рецепторами ГАМК и NMDA… Побочный эффект — проекция внутреннего…»
«Цель: запись. Внесение. Сон по...»
В самом центре, обведенная десятки раз, была надпись: «Онейрос. Сон как платформа. Сознание как сырье.»
Леон замер. Это ведь просто поток чьего-то сознания.
«Тех, кто мог написать такое, в нашем мире не так уж и много...»
Гениальность, граничащая с безумием. Или безумие, маскирующееся под гениальность.
Взгляд Леона упал куда-то вперёд, когда его что-то привлекло внимание. В центре стола, на идеально чистом, вытертом от пыли круге, стоял предмет, которого здесь быть не могло.
Небольшой полированный деревянный бочонок с тёмным металлическим ободком.
Рядом с ним лежала потрёпанная тетрадь в картонном переплете. На обложке химическим карандашом было выведено: «Д. Вард. Полевые заметки. Протоколы сновидений 1-19».
Леон задержал дыхание. Его рука сама потянулась к тетради. Он открыл её. Почерк брата, такой знакомый до боли. Это и на отчёты похоже-то не было — как заметил Леон.
«…испытуемый Е.Н. демонстрирует феноменальную пластичность восприятия. Паттерны снов не хаотичны. Сегодня она описала полное трёхэтажное здание, комнату за комнатой. Проверили по чертежам — такое здание действительно существует. Она там никогда не была…»
«…Е.Н. предлагает отказаться от пассивного наблюдения. «Если сон — это мир, — говорит она, — почему бы не стать его Богами?» Генри и Маркус были в ужасе. Виктор немного заинтересован. Я… пока не знаю. В её глазах нет безумства, но это, почему-то, сильно пугает меня...»
«…первый тест «Сомниума-бета» на Е.Н. сделали добровольно. Она провела в контролируемом сне 18 часов. По выходу не могла отличить воспоминание сна от воспоминания вчерашнего дня. Говорит, что это не побочный эффект. Возможно, это прорыв. «Сознание должно течь свободно, — говорит она. — Границы — это то, что мешает нам развиваться дальше»…»
«…Эйден Фрост посетил лабораторию. Говорил что-то о инвестициях, патентах и военном применении нашего препарата. Е.Н. молчала. Потом сказала ему: «Зачем вам жалкое оружие? Так мы можем создать самого Бога.». Он счёл это шуткой. Но я видел, что она так не считает…»
«…все рушится. Военные кураторы требуют конкретных результатов. «Управляемые галлюцинации для допросов». Е.Н. называет это профанацией. Она уходит в себя. Работает по ночам. Нашла какие-то старые наработки по радионуклидным маркерам для отслеживания нейромедиаторов. Говорит, что нужно больше энергии. Чистой энергии. Я боюсь того, куда она смотрит…»
«…сегодня был скандал. Е.Н. представила новый протокол. Она хочет использовать малые дозы изотопов для «подсветки» нейронных цепей в реальном времени, совмещая с «Сомниумом». Это безумие. Опасно. Генри кричал. Маркус весь день проходил бледным. Но она просто стояла и смотрела на нас, как на детей, которые боятся темноты. «Неужели вы боитесь свободы? — спросила она, но нашего ответа ждать не стала. — Именно поэтому вы всегда будете рабами. Пожизненно.». Проект «Онейрос» замораживают. Все данные отправляют на уничтожение. Я видел, как она смотрела на серверную. В её взгляде было то, что пугало меня больше тех странных её идей…»
На этом записи обрывались.
Леон закрыл тетрадь. Его пальцы оставили на пыльной обложке четкие отпечатки. Он стоял в центре комнаты, и тишина вокруг перестала быть пустой. Она была наполнена голосами. Голосом брата, полного сомнений и трепета. Голосами Наймонса, Рейнольдса, Ланса — испуганных, алчных, ограниченных. И её голосом. Возможно тихим. А возможно уверенным в своих словах и идеях...
И тогда луч его фонаря, скользнув по стене рядом с дверью, выхватил еще одну надпись. Не научную. Всего одно слово, выведенное тем же подчерком, что и пометки в лабораторном журнале «МэйДжен». Аккуратное каллиграфическое, завершающее всю эту гигантскую фреску безумия.
«ЗАВЕРШЕНО»
И ниже, но мельче:
«Все процессы остановлены. Все образцы уничтожены. Все пути ведут сюда. К источнику. И к концу. Спасибо, что нашел меня, Леон. Ты был нужным свидетелем. Последним звеном в цепи. Теперь картина закончена. Э.»
Дверь позади Леона почти бесшумно отъехала назад, но он даже не обернулся — ведь уже знал, кто пришёл.
— Ты меня поразила. Даже не стану спрашивать, как пустили сюда — у тебя должно быть много тузов в рукаве.
«Многим больше, чем у меня.» — с досадой заметил Леон.
В помещение вошла Элис. Её шаги по пыльному полу были тихими, но в гробовой тишине комнаты звучали громче обычного.
Она остановилась в нескольких шагах от него. Леон медленно повернулся. В руке у него был пистолет. Он не помнил, как достал его. Руки сработали сами, на автомате.
Они смотрели друг на друга через мёртвый стол, на котором лежала тетрадь его брата.
— Ты закончил чтение? — ровно спросила Элис, и, получив утвердительный кивок, продолжила. — Теперь ты знаешь, с чего всё началось.
— Я знаю, как всё закончилось, — с ненавистью произнёс Леон, не скрывая раздражения. Его пальцы сжали рукоять пистолета. — Ты убила их всех.
— Да, — просто согласилась она, без тени сожаления или жалости. — Но ты ведь не спросил почему. Наймонс хоть и боялся огня. Но не испугался сжёчь все мои формулы и записи, назвав их «бредом истерички». Его лаборатория была местом, где всё должно было подчиняться его расчётам. Я лишь добавила в его уравнения одну переменную — хаос, который он так презирал. Он сгорел в своей невозможности принять то, что нельзя рассчитать. Рейнольдс пытался лечить мои «кошмары», не понимая, что это были не глупые сны. Он хотел засунуть сознание в прокрустово ложе своих диагнозов, наклеить ярлык «ПТСР» на дверь в другой мир. Он боялся того, что не мог классифицировать. Я показала ему, что его собственное прошлое — лучшая диагностика. Поэтому он не застрелился. Он выполнил предписание, которое сам себе выписывал годами. Фрост… о, Фрост, несомненно, видел в «Сомниуме» лишь инструмент. Оружие для шпионажа, рычаг для власти. Он заперся в своей башне, думая, что за стенами будет безопасно. Но я нашла для него мастера, Леон. Человека, который за год стал для него тенью, доверенным техником организации. Фрост наивно полагал, что создал неприступную крепость, но на самом деле он породил идеальную ловушку для себя же и поселил в ней палача. Ланс, этот жалкий архитектор... Он проектировал конструкции, которые должны были помогать людям. Но сам боялся высоты и безобидного мерцания света. Его пугала высота, которую чертил на бумаге своими же руками, и света, который встраивал в стены. Я не принесла в его белую комнату ничего нового, включив то, что он сам туда заложил. Никакой смерти от падения. Он умер от встречи со своим собственным творением. А Рейн… Он годами лелеял свою аллергию как часть имиджа, как пикантную особенность гурмана. Он создал вокруг себя множество правил и запретов. А я подарила запретный плод, который он по собственной воле решил вкусить. Красивый, как всё, что он ценил. Искушение оказалось выше инстинкта выживания. И Сильвер… Бедный, гениальный Сильвер. Он по своей глупости думал, что сбежал от мира, заперевшись в своей башне. Однако так и не понял, что самое страшное удушье — не физическое. Это удушье от осознания, что даже в твоём идеально стерильном мирке кто-то может имитировать твой собственный страх так безупречно, что ты примешь его за реальность. Они все смотрели на новый мир — мир без границ между мыслью и материей, сном и явью — и видели только инструмент, прибыль, оружие. Они обкорнали реальность, как садовники, боящиеся дикого леса. Они хотели сделать из дерева мебель, а из мозга — механизм для его добычи. Я ведь не убивала их, Леон. Возвращение их страхов в их же мир не является убийством. В мир, который они пытались контролировать, я вносила одну-единственную, идеально подобранную переменную: их собственную природу. Какую-то слабость, некоторый потайной ужас. И система давала сбой. Банальная внутренняя несовместимость — так же, как несовместимы отрицательно заряженные полюсы магнитов. Они были несовместимы с самими собой. Не считай меня маньяком, я не такая.
Каждое её признание вбивало гвоздь в крышку гроба, в котором, как казалось Леону, лежал он сам.
Ему вспомнилось, как он, будучи ещё маленьким ребёнком, со сверкающими глазами слушал детективные истории от брата или отца.
— А Дэниел, — выдавил Леон. В горле встал ком. — Ты... тоже?
На её лице что-то дрогнуло. Тень, похожая на боль.
— Знаешь, это самое ироничное... Твой брат, Дэниел, был единственным, кто всё понял. Он не боялся нового мира, но его пугала возможность того, что может случиться. Потому что увидел силу, которая не подчиняется обычным правилам. Его сердце не выдержало этого осознания. Это был… несчастный случай. Единственный, в который я не вмешивалась. Но именно поэтому ты здесь. Чтобы завершить то, что он не смог принять. Быть последним свидетелем. Я дала тебе шанс выявить истинную природу этих смертей, но ты не справился. Ты не стал достойным детективом, Леон. Твоя детская мечта не была исполнена. Поэтому, пришло время исполнению самых глубинных страхов.
— Врëшь, — прохрипел Леон. Он поднял пистолет. Ствол дрожал, выписывая в воздухе крошечные круги. — Всего одну пулю. Тебе в голову. Для моего брата. И мы в расчёте...
Он прицелился. В центр её лба. Её спокойного лица.
Элис не отпрянула или даже не моргнула.
В тишине прозвучали её тихие слова:
— А ты уверен, что не спишь, Леон, — её слова не прозвучали как вопрос, но он, почему-то, остановился.
«Всё сходится. Слишком сходится. Как в детективе, который мне читал брат вслух. Улицы пусты, звуки приглушены, злодейка объясняет план… Разве так бывает в жизни?»
Его палец дрогнул на спуске. Логика кричала:
«Она перед тобой. Она призналась. Стреляй!».
Инстинкт говорил иное:
«А если следующий выстрел разбудит тебя в своей машине, а в зеркале заднего вида увидишь её улыбку? Или и того хуже — совершенно незнакомого человека в городе с простреленной головой.».
Пистолет в его руке стал вдруг абсурдно лёгким, почти игрушечным. Но воспоминания стали давить ещё сильнее.
Леон вспомнил строчку из дневника:
«По выходу не могла отличить воспоминание сна от воспоминания вчерашнего дня.»
Его палец замер на спусковом крючке.
— Что?..
— Ты уверен, что эта комната — не сон? Что я — не твой кошмар? Что пистолет в твоей руке — настоящий? — Её голос стал мягким, проникающим в глубины самого сознания. — «Сомниум» — это не только порошок. Это состояние. Предельная усталость. Паранойя. Твой мозг уже на грани. Тебе постоянно подсыпали его тебе в еду, когда товарищи были рядом. Под конец ты даже перестал это замечать. Ты мог принять реальность, даже не зная, является ли она настоящей. Или твой измученный разум мог породить всё это сам. Прямо сейчас ты можешь спать в своей машине. А перед тобой — не я, а тень. Или стоять в толпе на площади, целясь в спину незнакомца. Выстрелишь — и больше никогда не узнаешь. Убьёшь невинного во сне или наяву. Или проснёшься с криком, и всё это исчезнет.
Леона едва не стошнило, но он кое-как сдержал порывы. Перед глазами пронеслись сцены прошлого.
Пончики от капитана, чай от Бранса, кофе от Элис. Кто-то из них вполне мог быть связан с убийцей.
Она наклонила голову, её голос стал призрачным шёпотом, который проникал прямо в мозг.
— А что если я вовсе не Элис? Что если теперь твой главный кошмар — это предательство того, кому ты начал верить? И теперь ты готов убить призрак, который сам же и создал?
Леон не мог вымолвить ни слова, беспомощно борясь с самим собой и вынуждая себя слушать Элис.
— Знаешь, — вдруг сказала она, — а ведь сознание — тоже замок. И знаешь, где находится ключ от него?
Эта фраза пробила Леона так, словно сквозь него пропустили электрический разряд. Она говорила точь-в-точь как его брат, те же самые слова...
— Если ты так и не понял, то я поясню. Ключ находится в том, что люди считают слабостью.
Наконец, Леон смог немного прийти в себя.
— Почему я вообще должен тебе верить, убийца?! Я верил тебе, а ты предала меня! — вскричал он, спуская предохранитель
Она улыбнулась.
— Обратись к своему сознанию. Быть может, я и не Элис вовсе. Твоё сознание само подставило форму того, кого ты желал увидеть в роли убийцы, ведь так? Я уже говорила. Что, если настоящий преступник — Дэниел Вард? Что, если настоящий преступник — Леон Вард?
Это поразило Леона ещё больше.
— Да никогда в жизни...
В этот момент силуэт Элис слегка исказился, приняв на мгновение другую форму. А потом на ещё одну.
Но почти сразу видение исчезло. Но этого было достаточно, чтобы остановить Леона.
«Что, если это я убил их всех? Что, если...»
Леон судорожно схватился за голову, всё ещё держа пистолет в руках. Его самое сильное оружие — то, чем он так гордился, теперь обернулось против него самого же.
Он не мог больше ему верить, как не мог верить самому себе.
Что реально? А что нет? Как понять, действительно ли всё то, что происходит сейчас, имеет место быть в реальном мире? Или же он, в плену кошмаров, выдумывает это всё?
Палец Леона на спуске онемел. Ядовитое сомнение пронзило его насквозь. Он так долго не доверял Элис, что теперь это могло стать его кошмаром, который он видел. А настоящий преступник так и не показал истинного лица.
Элис сделала шаг навстречу стволу
— Опусти пистолет. И, возможно, проснёшься. Или убей меня.
Её слова вползли ему под кожу, проникая в мозг, каждую кость, нерв.
Они нашли любую трещину в его уверенности, создав тёмную щель страха. Кошмары. Головокружения. Провалы в памяти. Всё это слилось в один ужасающий вопрос: а если она права?
Дрожь в руке усилилась. Пистолет, казалось, теперь весил тонну. И постепенно, в глазах Леона он из оружия превращался в проклятие. Ствол медленно поплыл вниз. Сначала на её грудь. Потом — на пол. Его воля, закалённая годами работы, рассыпалась в прах перед этой одной, простой, чудовищной возможностью.
Он опустил пистолет.
Элис смотрела на него глазами, полными бесконечной усталости.
— Жаль, — тихо сказала она.
Её рука плавно поднялась. В ней был маленький тёмный пистолет. Он был частью её, продолжением воли. Она вытянула руку.
Прозвучавший хлопок был глухим, немного приглушённым.
Леон поздно среагировал. Он попытался отпрыгнуть в сторону, но почувствовал удар в грудь. Глухой толчок, выбивший весь воздух из лёгких. Он отлетел к столу, ударился спиной и медленно осел на пол. В глазах потемнело. Звуки ушли, будто кто-то выключил даже свет фонаря.
Когда тёмная пелена уже наползала на глаза, он услышал её голос, странно близкий, говоривший почти шёпотом:
— Я солгала насчёт «Сомниума». Ты не принимал его. Но знаешь. Твои собственные сомнения оказались сильнее любого препарата. Ты сам построил эту клетку. Мне всего-то надо было показать тебе дверь.
Леон собрал последний воздух в лёгких.
— Дэниел… боялся не эксперимента или силы, что в нём сокрыта… Он боялся тебя. Ты — чудовище.
На её идеально спокойном лице впервые мелькнула трещина. Но она не злилась. Была больше удивлена.
— Значит, он всё же понял, кого создал, — тихо сказала она, и это прозвучало странно звонким голосом в голове Леона.
Потом раздался второй выстрел.
Последним, что он увидел, было её лицо, склонившееся над ним. Бледное, красивое, но абсолютно пустое, а от того пугающее. И тетрадь Дэниела, лежащую рядом в пыли, раскрытую на странице, где его брат в последний раз написал её инициалы с восклицательным знаком — «Е.Н.!» — ещё веря, что служит на благо людей.
Потом тьма нахлынула окончательно, и в ней не было уже ни кошмаров, ни снов, ни проблем.
Он обессиленно опустил руки, и те повисли, как у сломанной игрушки.
Тишина, наконец, поглотила все звуки. Не та тишина, что была в комнате, а иная — абсолютная, бездонная. Тишина после окончания всего.
Пыль медленно оседала на страницы тетради Дэниела, на холодный металл пистолета, на неподвижную руку детектива.
Снаружи, за стенами лаборатории, город продолжал жить, не зная, что только что погасло одно из немногих сознаний, пытавшихся защитить его от тени, которая готова поглотить его полностью. А в центре комнаты, на чёрном столе, деревянный бочонок стоял нетронутым — идеальная ловушка, которая больше никого не ждала. Картина, наконец, была завершена. Но зрителей для неё не осталось.
Мечте мальчика не суждено было сбыться — однако исполнился его самый большой страх в жизни.
Детектив Леон был мёртв.