Последствия после боя

посмотрел в глаза Кену, затем Элизе. — Первое: если ты ранен и понимаешь, что не выберешься — ты самостоятельно пускаешь себе пулю в голову. Мгновенно. Без колебаний. Никакой надежды на спасение, если рядом «Псалмопевцы».

Элиза всхлипнула, закрыв рот рукой.

— И второе, — Кай сделал шаг вперед, и его голос опустился до ледяного шепота. — Если ты сам не можешь… это делает за тебя твой товарищ. Тот, кто стоит ближе всего. Это будет последним актом милосердия, который мы можем дать друг другу. Мы не станем деталями для их Легиона. Мы умрем людьми.

— Ты просишь нас убивать друг друга? — Нильс смотрел на Кая с ужасом, смешанным с пониманием.

— Я прошу вас спасать друг друга от вечности в стеклянной банке! — внезапно рявкнул Кай, и его ярость наконец прорвалась наружу. — Вы видели Рину! Вы слышали её крик! Кто из вас хочет быть следующим?! Кто хочет, чтобы его инстинкты использовали, чтобы навести пушку на брата?!

В ангаре воцарилась такая тишина, что было слышно, как остывает металл экзоскелетов. Кен медленно поднял голову, его лицо было искажено гримасой боли, но взгляд стал твердым.

— Ты прав, Девятый, — произнес он, вытирая слезы рукавом подшлемника. — Клянусь. Если я увижу, что тебя прижало… я не дам им тебя забрать. Я сам нажму на курок.

— И я, — тихо добавила Элиза, поднимаясь на ноги. — Мы не детали. Мы — Эскадрон.

Селеста, стоявшая в тени дверного проема, слушала этот диалог, и её мир окончательно рушился. Она приехала сюда командовать героями, а попала в чистилище, где высшим проявлением дружбы было обещание убить друга. Она поняла, что эта ярость — единственное, что сейчас удерживает их от безумия.

— Триста дней… — прошептал Ян, глядя на календарь. — Нет, двести девяносто девять. Но сегодня мы потеряли больше, чем одного человека. Мы потеряли право на надежду на спасение.

Кай подошел к своему блокноту и с такой силой вычеркнул прошедший день, что грифель карандаша сломался, оставив на бумаге рваный след. Он не чувствовал себя героем. Он чувствовал себя палачом, который только что зачитал приговор собственному отряду.

— Бруно, — бросил он, не оборачиваясь. — Перенастрой системы самоуничтожения в шлемах. Увеличь заряд. Чтобы наверняка.

Это была самая страшная ночь в истории аванпоста «Клык». Ночь, когда выжившие договорились о том, как они добьют друг друга, чтобы остаться свободными.Вечер в ангаре выдался душным и тяжелым. Селеста собрала всех у центральной платформы, встав под свет прожекторов. Она выглядела изможденной, её руки нервно сжимали планшет, а голос, хоть и старался звучать властно, срывался от подступивших слез.

— Я выслушала ваши… предложения, — начала она, обводя взглядом суровые, осунувшиеся лица стигматов. — И я официально заявляю: я запрещаю подобные меры. Никто не будет никого пристреливать. Это безумие! Если настанет такая ситуация, если кто-то окажется в западне — просто прибегайте как можно ближе! Кто находится рядом, бросайте всё и пытайтесь помочь друг другу. Мы вытащим каждого. Мы — армия, а не банда палачей!

Она говорила страстно, её слова эхом разлетались под высокими сводами ангара. Она предлагала им надежду, предлагала «цивилизованный» выход, который проповедовали в её столичных учебниках.

Но в зале царила мертвая, ледяная тишина.

Стигматы сидели на ящиках, прислонившись к своим «Валькириям», и смотрели на неё как на ребенка, рассказывающего сказку перед сном. Они видели «Псалмопевца». Они слышали агонию Рины, которая транслировалась напрямую в их мозг. Они знали то, чего Селеста, при всей своей доброте, не могла понять: в секторе «Зеро» нет «чуть позже», есть только «уже поздно».

Нильс (номер 13) опустил голову, рассматривая свои ладони. Кен (номер 19) криво ухмыльнулся, но промолчал, лишь сильнее сжав рукоять ножа.

Все, кто сидел в зале, знали — это просто пустые слова. Красивая ложь, предназначенная для того, чтобы офицер могла спать спокойно. В их мыслях уже был выжжен единственный верный приговор, предложенный Каем.

Кай сидел в тени, его алые глаза тускло мерцали. Он смотрел на Селесту почти с жалостью. Он понимал: она хочет спасти их души, но они уже давно торговали своими душами ради возможности дышать еще один день.

— Вы меня услышали? — почти умоляюще спросила Селеста, глядя прямо на Кая. — Пообещайте, что будете бороться за жизнь каждого до конца.

— Мы услышали вас, офицер, — негромко ответил Кай.

Его голос был спокойным, почти покорным. Но это было согласие только ради того, чтобы прекратить разговор. В глазах каждого солдата в этот момент читалось одно и то же: «Прости, Селеста, но если я увижу тебя в стеклянной колбе, я выстрелю первой».

Они понимали, что только это — и есть высшее проявление их дружбы. Только пуля в лоб гарантировала, что твои страхи не станут оружием врага.

Селеста, приняв их молчание за согласие, облегченно вздохнула и направилась к выходу. Как только за ней закрылась герметичная дверь, в ангаре снова воцарилась рабочая, мрачная атмосфера.

— Бруно, — позвал Кен, не оборачиваясь. — Ты настроил детонаторы в шлемах на ручную активацию через нейро-код?

— Сделал, — коротко отозвался старик, не поднимая глаз от верстака. — Код — «Двадцать шесть».

Кай открыл свой толстый том философии. Он перелистнул страницу, на которой котенок оставил след от когтя. Ему нужно было убить время до рассвета. Ведь завтра их ждал сектор, где милосердие имело калибр 7,62