Гроза Застенного переулка
Холодный лунный свет пробивался сквозь промасленную бумагу окон, одаривая комнату толикой сияния. Тьма больше не пугала бездонной глубиной – напротив, она источала убаюкивающее спокойствие.
Дин Сунъянь немного поразмыслил в тишине, повернул голову к ширме и тихо позвал:
— Сестрица.
Ответа не последовало. Слышалось лишь ровное, едва уловимое дыхание – чтобы его различить, приходилось затаить свое.
«Уснула...» — Дин Сунъянь отвел взгляд.
Ему вдруг пришло в голову, что он так и не расспросил толком о поместье Чжэнь. Каково его истинное положение в префектуре Динцзян? Не ввязывалось ли оно в последнее время в какие-нибудь распри?
Да, закрадывались подозрения: странное происшествие с его предшественником, заурядным сказителем, и впрямь могло быть связано с поместьем.
«Ладно, спрошу завтра утром...» — Дин Сунъянь закрыл глаза, пытаясь уснуть, но сон не шел.
В прошлой жизни, отучившись, он пару лет проработал по найму, затем долго вел свое дело. Жил вдали от родных мест, навещая семью от силы дважды в год. И хотя порой глухой ночью, ворочаясь без сна, он тосковал по дому, в большинстве случаев не отличался сентиментальностью и частенько посмеивался над собственной черствостью. Однако сейчас его захлестнула тяжелая, непреодолимая печаль.
Как писал классик: «Пусть будем живы мы – и за тысячу ли луной любуемся одной»*. Но для него нынешняя луна было уже не той, что прежде, да и эпоха за окном стояла совершенно чужая.
Внезапно из-за ширмы донеслось сонное бормотание Дин Цинъянь:
— Хочу обучиться боевым искусствам...
Голос затих – продолжения не последовало.
«Бормочет во сне...» — Дин Сунъянь открыл глаза и машинально уставился на грубую ширму.
Спустя несколько мгновений он мысленно хмыкнул:
«Да кто же не хочет обучиться боевым искусствам?»
Он снова перевел взгляд на смутные очертания потолочных балок. В этот миг Дин Цинъянь снова невнятно пробормотала:
— Матушка, второй брат... я больше не позволю вас обижать...
Дин Сунъянь на мгновение замер, а затем беззвучно усмехнулся.
Под тихое шуршание ворочающейся в постели девушки тревога отступила. Сердце постепенно успокоилось, и вскоре его сморил сон.
***
На следующий день громыхание навозной телеги разогнало ночную тьму, возвестив о наступлении утра.
Дин Сунъянь вышел во двор с ночным горшком в руках и увидел, как отец, Дин Шэнъи, отворяет ворота. Туча мошкары подле старого вяза тотчас взмыла в воздух, спугнув стайку невесть где прятавшихся ночных бабочек.
Дин Сунъянь вылил содержимое горшков в отверстие деревянной бочки в телеге и сполоснул их водой, которую затем выплеснул под деревья. После этого он прислушался. Дин Шэнъи в квадратной шапочке-сыфане, с откровенной завистью говорил жене, Лю Юйцзао:
— Видела? На старшем золотаре сверху накинута дерюга, а под ней – добротный шелк. В обычные дни они живут побогаче старших стражников из управы! Золотарный промысел – воистину золотое дно!
— За таким промыслом всегда стоят непростые люди, — равнодушно отозвалась Лю Юйцзао.
— А еще храм Данкана – вот истинный благодетель для множества семей! — Дин Шэнъи со щеткой из свиной щетины встал под вязом и принялся чистить зубы. — И о богатом урожае молятся, и погоду улаживают, да еще и учеников рассылают по деревням – наставлять в искусстве земледелия и хитростях заготовки удобрений. С тех пор как нынешний император взошел на престол, урожаи год от года все обильнее, а цены на навоз неуклонно растут.
Так, за непринужденной семейной беседой, жидкой рисовой кашицей и легкими закусками неспешно протекало утро.
Пока Лю Юйцзао с дочерью убирали посуду с квадратного стола, Дин Шэнъи отвел сына в сторону.
— У тебя сегодня дела, не обделяй себя. Вот, возьми эти два цяня серебра, — ученый муж средних лет бросил осторожный взгляд на спину жены и сунул кусочек рубленого серебра в ладонь Дин Сунъяню, тихо наказав: — Это не из семейных, это я сберег тайком. Оставь себе.
Дин Сунъянь, у которого за душой не было ни гроша, отказываться не стал.
Помолчав пару мгновений, Дин Шэнъи добавил вполголоса:
— Будь сегодня осторожен. Не лезь на рожон, слепо полагаясь на прикрытие мастера из поместья Чжэнь.
Похлопав сына по локтю, где изнутри был пришит потайной карман, он взял складной веер и вышел за ворота двора.
Не успел Дин Сунъянь вернуться в центральный дом, чтобы помочь матери и сестре с уборкой, как к нему приблизился Дин Даню. С виноватым видом почёсывая затылок, он произнёс:
— Брат, у меня у самого в карманах пусто, все матушке отдал. Если в полдень не сыщешь, чем перекусить, приходи ко мне на пристань. Я с тобой своей едой поделюсь.
— Хорошо, — кивнул Дин Сунъянь.
Дождавшись ухода старшего брата, Лю Юйцзао, уже закончившая с уборкой, подошла к Дин Сунъяню, держа в руках черную шляпу-вэймао с вуалью.
— Я сегодня иду переписывать буддийские сутры. Вот тебе два цяня серебра, — женщина говорила ровным тоном, явно не желая нагнетать тревогу. — Если будешь сегодня просто праздно слоняться у храма Данкана, это вызовет подозрения. Захочешь вкусного – поешь, приглянется что-то – купи.
Дин Сунъянь, которому всучили еще один кусочек серебра, просто не нашелся с ответом.
Как только мать вышла со двора и плотно притворила за собой ворота, Дин Цинъянь, уже уложившая волосы в два пучка-улитки, выглянула из центрального дома и плутовато поманила брата рукой:
— Второй брат, подойди сюда скорее.
Дин Сунъянь подошел и с легкой усмешкой спросил:
— Ну уж твои-то сбережения со дна шкатулки я точно не трону.
Девочка надула губки:
— Ты смотришь на меня свысока? За сестру не считаешь?
И изобразила на лице такую мину, будто вот-вот расплачется.
Поняв, что этот спектакль на Дин Сунъяня совершенно не действует, она фыркнула:
— Я просто хотела отсыпать тебе немного медяков. Ты же сегодня пойдешь к храму Данкана, наверняка захочешь послушать сказителей про дела древности и цзянху. Не будешь же ты им серебро швырять? Жалко ведь!
«А мелкая зрит в корень...» — мысленно усмехнулся Дин Сунъянь. Он и впрямь таил мысль пойти сегодня послушать сказителей, чтобы составить первичное представление о текущей ситуации в мире.
Поразмыслив, он согласился:
— Ладно, давай немного.
Дин Цинъянь тотчас просияла. Вприпрыжку она юркнула в западную пристройку и вынесла оттуда расшитый узорами кошелек, источающий легкий аромат. Внутри лежало несколько серебряных слитков-кэцзы и горсть медных монет.
— Вот эти дала сестрица Нуаньшэн, а медяки дарил мне ты – приносил после выступлений, чтобы я копила на всякий случай и не надеялась только на батюшку с матушкой. В шкатулке у меня ещё немало припасено... — тараторила девочка без умолку, отсчитывая монеты.
Но ее голос дрогнул, и она замолчала.
Передавая медяки брату, Дин Цинъянь снова улыбнулась и потрясла сжатым кулачком:
— Второй брат, даже если ты все забыл, я никогда не забуду!
Дин Сунъянь украдкой вздохнул, выдав максимально уклончивый ответ:
— Может, однажды память вернется.
Он принялся разглядывать горсть монет и обнаружил, что они в основном двух видов: тяжелые монеты синпин чжунбао, равные пяти обычным монетам и ходовые монеты цзяньу тунбао. Всего вышло около пятидесяти вэней.
«Иероглифы на монетах написаны уставом-кайшу, традиционные... Узнать-то узнаю, а вот написать – вряд ли...» — Дин Сунъянь, уже переодевшийся в светлую рясу-чжидо, спрятал два куска рубленого серебра во внутренний карман, пришитый к локтевой части рукава, а медяки ссыпал в поясной кошель.
Затем он спросил:
— Матушка верит в Будду?
— Нет, — покачала головой Дин Цинъянь. — Матушка там подрабатывает. Многие зажиточные семьи обожают демонстрировать набожность, сами или через наемных писцов переписывая множество буддийских сутр и даосских канонов. Поскольку подобными делами увлекаются в основном женщины из внутренних покоев, они предпочитают нанимать грамотных девиц из приличных семей, вроде нашей матушки. Как в пятнадцать надену шпильку совершеннолетия, тоже смогу браться за такие заказы.
— Выходит, матушка зарабатывает на жизнь переписыванием буддийских и даосских текстов? — Дин Сунъянь уловил суть, заодно утвердившись в мысли, что в этом мире сосуществуют и даосизм, и буддизм.
— Такая работа бывает нечасто, обычно заказы появляются лишь перед днем рождения Будды или какой-нибудь почтенной госпожи, — пояснила девушка, взвешивая в руке все еще довольно тяжелый кошелек. — В обычные дни матушка – мастерица-гребенщица. Ходит во внутренние покои богатых домов – помогает дамам укладывать сложные прически, делает чистку лица шелковой нитью, чистит уши и все в таком духе. Если работы нет – сидит дома, помогает мне стирать, крахмалить одежду и готовить еду.
Дин Сунъянь кивнул, но затем с легким беспокойством взглянул на сестру:
— Так, выходит, ты часто сидишь дома совсем одна?
Услышав это, Дин Цинъянь фыркнула:
— Второй брат, брось эти пустые страхи! В городе целых пять Сторожевых башен, а техники секты Сяомин и клана И позволяют дозорным видеть невероятно далеко. Меня никто не посмеет обидеть!
Да я и сама не промах! Все мальчишки и девчонки в нашем переулке ходят у меня по струнке.
Девушка воинственно взмахнула кулачком:
— Я ведь гроза Застенного переулка!
Не дожидаясь ответа, она лукаво заморгала, и ее лицо вдруг расцвело очаровательной улыбкой:
— Но мне очень приятно, что ты за меня переживаешь. Это значит, что пусть ты и потерял память, наши братско-сестринские чувства никуда не исчезли!
Бам-бам-бам! — в деревянные ворота настойчиво постучали.
— Второй брат Дин, пора выходить! — донесся с улицы скрипучий, словно у селезня, голос.
Дин Сунъянь вопросительно взглянул на сестру, и, лишь получив едва заметный кивок, быстро пересек двор и отворил створки.
На пороге переминался парень в синем прямом халате-чжишэне с узкими рукавами, волосы его были небрежно стянуты черным лоскутом ткани. По оценке Дин Сунъяня, росту в нем было от силы метр семьдесят. Черты лица вполне правильные, но держался он суетливо, а в бегающих глазках читалась вороватая пронырливость.
— Ай-я! И сестрица Цинъянь тоже здесь! — взгляд гостя проскользнул мимо Дин Сунъяня, цепляясь за стоящую во дворе девушку.
«А где еще быть моей младшей сестре?» — Дин Сунъянь скептически приподнял бровь.
Гость зябко поежился под его взглядом и неловко усмехнулся:
— Второй брат Дин, пора идти к храму Данкана. Слыхал, с тобой вчера какая-то беда стряслась?
В этот момент Дин Цинъянь, оставаясь на почтительном расстоянии, подала голос:
— Сюй Чанъань, обожди минуту. Мне нужно сказать второму брату пару слов.
— Конечно, сестрица Цинъянь! — Сюй Чанъань торопливо закивал и помахал ей рукой.
Дин Сунъянь вернулся к сестре и показал жестом, что она может говорить.
Она затащила его обратно в дом и зашептала:
— Это Сюй Чанъань. Тоже живет в нашем переулке, у колодца. Раньше ты любил брать его с собой к храму Данкана за компанию. Он... он мелкий воришка.
— Карманник? — Дин Сунъянь инстинктивно ощупал потайной карман у локтя.
Дин Цинъянь беззвучно рассмеялась:
— Да он в жизни не посмеет обчистить тебя! Иначе я, гроза Застенного переулка, задам ему такую трепку, что мало не покажется!
Вот что, выбери сегодня на рынке какой-нибудь подарок и передай Цюй Саньлану. Вчера мы его сильно побеспокоили, нужно отблагодарить. Нельзя оставаться в долгу – чем больше задолжаешь, тем труднее расплатиться. Запомни, он обожает механические игрушки да диковинки. Вечером я отдам тебе за них деньги.
«Грамотный подход к социальным связям...» — Дин Сунъянь мысленно одобрил прагматичность сестры.
Девочка выдала еще несколько житейских наставлений, вкратце обрисовала ситуацию с поместьем Чжэнь, и лишь после этого отпустила Дин Сунъяня с Сюй Чанъанем со двора.
— Второй брат Дин, так что с тобой вчера такое стряслось-то? — по дороге Сюй Чанъань не смог удержать любопытство.
Конечно, он и впрямь переживал за Дин Сунъяня – как-никак, в глубине души он пророчил его себе в будущие шурины.
Дин Сунъянь, сохраняя невозмутимый вид, ответил вопросом на вопрос:
— А ты сам во сколько вчера ушел от храма Данкана?
— Как вечерний торг свернули. Я тебя искать пошёл, а ты давно ушёл, — без тени подозрения ответил Сюй Чанъань.
«Поведение прежнего владельца тела и правда выглядит странно...» — Дин Сунъянь не стал удовлетворять любопытство Сюй Чанъаня, а принялся методично вытягивать из него крупицы информации.
За разговорами они вдвоем добрались до храма Данкана в восточной части города.
На площади перед храмом раскинулся огромный рынок, где яблоку негде было упасть от снующего народа. Торговали овощами и фруктами, вяленым мясом, жемчужными и нефритовыми подвесками, клинками и копьями, расписными веерами и сахарными леденцами в форме рыбок.
То тут, то там уличные артисты жонглировали мячами для древнекитайского футбола-цуцзюй, показывали даосские фокусы с огнем, играли на струнных инструментах, пели и танцевали. Зазывалы заманивали зевак сыграть в кости или метнуть стрелу в кувшин-тоуху, а ловкие мошенники впаривали простакам корень солодки под видом чудодейственного снадобья. Словом кого здесь только не было!
Сквозь многоголосый гомон Дин Сунъянь и Сюй Чанъань пробились к площадке одного из сказителей:
— В прошлый раз мы остановились на том, как Цзинь Шаочун, прямой ученик школы горы Чанлю из царства Гань, поклялся бросить вызов лучшим мастерам меча всей Поднебесной. Но кто бы мог подумать! Не успел он достичь ни Нового Юя, ни нашей великой страны Чжао, как на горе Пяти Холмов, что в царстве Гань, Су Юньчжан, четвертый ученик нынешнего поколения школы Тяньнюй, применив «Двенадцать путей Великой Пустоты», в пух и прах разбил его «Искусство меча Семи убийств»**, заявив, что главная слабость Цзинь Шаочуна – «нехватка решимости убивать».
С того дня имя Су Юньчжана прогремело на всю Поднебесную! Завсегдатаи чайных включили его в «Список Нефритовых древ цзянху», наградив лестной характеристикой: «Чист и прекрасен лицом, изящен в манерах, пленителен и свободен духом».
*Прим. ред.: «Пусть будем живы мы – и за тысячу ли луной любуемся одной» – строка из стихотворения «Слушая мелодию воды» поэта династии Сун Су Ши, написанного в праздник Середины Осени в знак тоски по брату, находящемуся вдали.
**Прим. ред.: «Двенадцать путей Великой Пустоты» и «Искусство меча Семи убийств» – названия техник отсылают к фундаментальным постулатам китайской философии и мистицизма. «Великая Пустота», кит. «太虚» (Tàixū) – даосский концепт изначального, бесформенного и бесконечного состояния Вселенной, порождающего жизнь. «Семь убийств», кит. «七杀» (Qīshā) – разрушительная, агрессивная звезда в традиционной китайской «Астрологии Пурпурного запретного дворца», кит. «紫微斗数» (Zǐwēi Dòushù).
Вторая обложка китайского издания, очищенная нашей командой от надписей